Конради Карл Отто. Гёте. Жизнь и творчество. т.1. Полемические сражения

Конради Карл Отто. Гёте. Жизнь и творчество. т.1.
Полемические сражения

"свободный в своем решении, но все еще связанный чувством". Немного задержавшись в Эмсе, где принял несколько ванн, отправился дальше на лодке в направлении Эренбрейтштейна. Там, в солидном доме, перед окнами которого расстилался прекрасный рейнский пейзаж, царила Софи фон Ларош, урожденная Гутерман. Она родилась в 1731 году, стала известной писательницей благодаря своему эпистолярному роману "История фрейлейн Штернгейм" (1771), когда-то была помолвлена с Виландом, а потом в 1754 году вышла замуж за Георга Михаэля Франка фон Лароша, который с 1771 года служил в качестве тайного советника. С госпожой фон Ларош Гёте впервые встретился весной. Она была связана с чувствительными душами в Дармштадте и в других местах, ее дом был для этих людей местом встреч и общения. Теперь Гёте остановился в Эренбрейтштейне как желанный гость и сам в благодарном ожидании вдохновляющих встреч. Здесь возник на всю жизнь контакт с семьей Ларош-Брентано. Особенно привлекательной для него оказалась старшая дочь семейства Максимилиана; уже в поздние годы упоминание в "Поэзии и правде" намекает, с какой-то глубоко запрятанной пикантностью, на то, что дело шло здесь о чем-то большем, чем просто дружеское расположение: "Это необыкновенно приятное ощущение, когда в нас начинает зарождаться новая страсть в то время, как старая еще не совсем отзвучала. Так иной раз, наблюдая заходящее солнце, посмотришь в противоположную сторону на восходящую луну и любуешься двойным светом обоих небесных тел". В январе 1774 года, незадолго до того, как был написан "Вертер", Максимилиана вышла замуж за купца Петера Антона Брентано. Насмешник Мерк отпускал ядовитые шуточки насчет того, что этот купец ни о чем не имеет понятия, кроме своих торговых дел: "Для меня это было печальной необходимостью, когда по пути к нашей приятельнице приходилось пробираться между бочками с селедкой и горами сыров" (письмо жене от 28 января 1774 г.). Гёте и дальше поддерживал тесный контакт с молодой госпожой Брентано. Не удивительно, что филологи-детективы обнаружили черные глаза Максимилианы Брентано у Вертеровой Лотты.)"конгрессы" в имении Эренбрейтштейн, намеком показано в тринадцатой книге "Поэзии и правды". Там культивировали душевную дружбу, читали друг другу чувствительные письма и другие сочинения, в большой моде было "прямодушие": "подслушивали свое собственное сердце и сердце другого". Так было и в те сентябрьские дни, когда появился Мерк. Дело не обходилось без конфликтов, и были они - откровенно говоря или вежливо умалчивая - куда более резкими, чем можно подумать, читая воспоминания Гёте.) Все, кто стремился дать своим эмоциям развернуться в полную силу, ценили дружбу и душевную любовь. Однако кое-кто в этом культе видел преувеличения. Когда атмосфера чувствительности создавалась искусственно, пусть даже самыми рафинированными средствами, и эта игра в душевные волнения принимала экзальтированные формы, то кое-кто воспринимал подобный стиль как нестерпимое отсутствие чувства меры. Делали различие между "подлинной" и "фальшивой" чувствительностью, хотя появлялись разногласия относительно того, что считать еще "подлинным" или уже "фальшивым". Возникали даже такие формулировки, как те, что употребил Фриц Якоби, выступая против "коллекционирования чувств от нечего делать" и против "стремления чувствовать чувства, ощущать эмоции" ("Записки Эдуарда Альвиля").) невесту Каролину Флахсланд против экзальтированных и экзальтации.) были на подозрении у таких людей, как Гёте и Мерк, которым их культ чувствительной душевной жизни казался неестественным и размягченно-сентиментальным. Несколько месяцев спустя после сентябрьских дней пребывания у Ларошей Гёте опубликовал во "Франкфуртских ученых известиях" коротенькую насмешливую статейку ("Наброски жизнеописания X. Г. Р. Клотца, сочинение господина профессора Хаузена"), которая высмеивала тщеславное самодовольство Якоби и кончалась многозначительным намеком на откровенно предлагаемый на всеобщее обозрение душевно-чувствительный культ дружбы с Глеймом. Свидетелем этого культа в самом деле мог стать каждый, кто прочел переписку Якоби с Глеймом, которая была опубликована в 1768 и 1772 годах.)"Несчастье Якоби", которую потом собственноручно уничтожил, так что нам приходится довольствоваться сообщениями о ней. Однако в те времена в кругах посвященных она ходила по рукам и считалась беспощадным разоблачением, хотя молодой автор имел в своем распоряжении только анекдоты и слухи касательно объектов своих насмешливых атак. Предметом нападок оказались не только Якоби, к ним принадлежал и Кристоф Мартин Виланд. "Гёте - непримиримый враг Виланда и компании", - сообщал, например, Шёнборн, побывавший во Франкфурте (письмо Герстенбергу от 12 октября 1773 г.). Между тем друг дармштадских чувствительных душ и знакомых Софи фон Ларош хотел соприкоснуться с Виландом и обоими Якоби и как-то определиться. Здесь что-то не согласуется с нашей сегодняшней точки зрения. "С первого бесценного мгновения моего пребывания у Вас, когда я увидел эти проявления чистейшей душевности, - как часто с тех пор я всем своим существом ощущаю себя рядом с Вами" - так писал он ближайшему другу Виланда и семейства Якоби после посещения Эренбрейтштейна, около 20 ноября 1772 г. А месяцем позднее началась яростная полемика против Якоби на страницах "Франкфуртских ученых известий".)"Тойчер Меркур" и его сотрудничество с Якоби стало очевидным, Гёте занял позицию. В первом номере "Тойчер Меркур" (январь-март 1773 г.) Виланд опубликовал "Письма к другу", посвященные своей собственной опере (собственно, зингшпиль) "Альцеста", где сравнил ее с трагедий Еврипида - не в пользу последней. Стиль рококо он поставил здесь выше античной трагедии. Для Гёте это было решительно неприемлемо, потому что - уж во всяком случае, со страсбургских времен - он относился к античности с большим уважением. Осенью 1773 года он сочинил едкий фарс "Боги, герои и Виланд", написал его в один вечер, а весной следующего года Ленц этот фарс к тому же и опубликовал. Виланд, который героическое начало свел в своей пьесе к добродетельной чувствительности, появляется здесь среди античных героев в виде некоего слабонервного ничтожества. Решительно и без обиняков отвечает Геркулес на его вопрос, кого тот называет "достойными молодцами"? "Того, кто дает, что имеет. Кто всех богаче, тот и достойнейший. У кого избыток сил, пусть поколотит другого. Но, разумеется, настоящий мужчина не свяжется со слабейшим. Он будет биться с равным или сильнейшим противником. У кого избыток жизненного сока, пусть сделает бабам столько ребят, сколько они пожелают, а то и вовсе не спросившись их. Так я, например, в одну ночь настряпавший пятьдесят мальчишек" (4, 113-114).)"Бури и натиска", разумеется само собой. Его фарс был объявлением войны. Бурный гений вступил в борьбу с нежной добродетельностью рококо. Его письмо кипит презрением: "Уж не знаю, что чему больше приносит вреда: велеречивость Виланда всей этой ерунде или вся эта ерунда велеречивости Виланда. Все это такая чушь и пустота, что просто стыдно [...]. Простак и простачки (Виланд и Якоби вдвоем). Виланд и малютки Яки превратились в проституток! Желаю успеха! Их писанина все равно никогда не была мне по нутру" (письмо Кестнеру от 15 сентября 1773 г.).

Между тем Виланд отнесся к этой истории спокойно и независимо. Он даже объявил в своем журнале о появлении фарса. Чтобы отбить атаку, ему хватило одной-единственной остроумной снисходительной реплики. Он порекомендовал вниманию читателя "этот шедевр передержки и юмористического софизма, который из всех возможных точек зрения самым тщательным образом выискивает ту, что являет предмет как бы в кривом зеркале, а потом от всей души развлекается насчет того, что предмет выглядит криво!"

Виланд даже разобрал в своем журнале "Гёца" - вдумчиво, отдавая должное его достоинствам; он отнюдь не стремился отомстить, решительно поставить на место "мужественных молодых гениев", "мятущихся юношей", главой которых он полагал Гёте. Наоборот, Виланд выступал за то, чтобы дать перебеситься этому стаду молодых буйных жеребят и посмотреть потом, что из этого получится. "И насколько я себя знаю, я вполне уверен в том, что в конце концов мы станем самыми добрыми друзьями". Гёте был немало удивлен подобным благородством и начал даже размышлять о том, не слишком ли далеко он зашел в своих атаках. Конечно, он не мог и не хотел отступить от своих эстетических позиций, но от резкости своих насмешек почувствовал себя неуютно.


Загрузка...