Конради Карл Отто. Гёте. Жизнь и творчество. т.1. В зеркале писем

Конради Карл Отто. Гёте. Жизнь и творчество. т.1.
В зеркале писем

- к Беришу, остальные - к франкфуртским друзьям. Это немного, но здесь можно обнаружить черты своеобразной писательской манеры, услышать отзвуки личных пристрастий и взволнованных чувств, которые не попали в его произведения тех лет. Конечно, не следует забывать, что и в письмах, насколько бы личными они ни казались, пережитое в действительности могло подвергнуться языковой переработке, что в них создается собственный языковой стиль, не менее "литературный", чем в литературном произведении, и что пишущий может полностью приспособиться к своему адресату. Интерпретировать письмо не легче, чем художественное произведение. Приводя в письме к Корнелии стихи, написанные в подражание Кристиану Феликсу Вейсе:

Холодным хором окруженный,

О жаркой я любви пою,

Вино я славлю возбужденно,

Но чаще все же воду пью,

(Перевод А. Гугнина)) "Вот и все о девицах. Но вот еще что: здесь я не имею чести знать ни одной, слава небесам".)- это бойкий автор писем из Лейпцига умел исключительно хорошо. Точно на подмостках выступает он в своих письмах и при этом всматривается в себя. В отношении сцен ревности и вспышек страсти в некоторых письмах к Беришу невольно возникает вопрос: насколько здесь замешано искусство молодого писателя, если даже речь идет о самой Кетхен Шёнкопф? С другой стороны, нет никакого основания сомневаться и в том, что пишущего занимает и волнует то, о чем он говорит; только не следует отожествлять языковое выражение с действительно пережитым.)"Размышлениями о хорошем немецком письме" (в "Забавах ума и остроумия"), а в 1751 году опубликовал книгу в триста страниц: "Письма с приложением практического сочинения о хорошем вкусе в письмах". Здесь подвергались теоретическому обсуждению принципы писания писем и было приложено собрание образцовых писем. "О чем мы можем беседовать, о том же можем мы и писать", - говорилось в статье, а в книге утверждалось с самого начала: письмо заменяет беседу, оно "свободное подражание доброй беседе". Критика Геллерта была направлена против неестественности, канцелярского стиля, неупотребительных выражений в письмах. Это не значило, что просто следует писать, как говоришь в обыденной жизни: "Когда пишешь, то имеешь больше времени, чем когда говоришь. Следовательно, не опасаясь быть неестественным, можно более заботиться о выборе мыслей и слов, выражений и словосочетаний". Следует держаться подальше "как от старомодного, так и новомодного в языке". Изящная естественность речи в письме, "благопристойная и разумная манера письма" - вот к чему стремился Геллерт; подобные же требования выдвигались и другими. "Пиши, как ты говоришь, и это будет красиво", - обращался четырнадцатилетний Лессинг в 1743 году к сестре.) разные времена могут строиться неодинаково. В эпоху барокко беседа и речь должны были удовлетворять церемониалу, определенному придворным этикетом. Теперь, когда бюргеры осознали свое место в обществе и стремились овладеть нужным им литературным образованием, подобные притязания утрачивали свое значение. Однако образцовые письма Геллерта - эта самая естественность и непосредственность, которые он теоретически провозгласил, - были введены в определенные рамки правилами приличия и сдержанности, благопристойности и уравновешенности. Как раз эти границы благопристойной сдержанности нарушал юный Гёте некоторыми пассажами своих писем, где восклицания вырываются вперед, спокойное течение фразы нарушено и пишущий ведет себя совсем не как образцовая личность Геллерта, "которая полностью овладела прекрасной речью". Гёте же вполне серьезно относится к принципу: следует писать, как говоришь. "Мое - ха! Видишь? Оно снова здесь! Ежели б мне привести себя в порядок или порядок привести в себя! Дорогой, дорогой... И что же! За ее стулом господин Риден в весьма нежной позе. Ха! Представь себе меня! Представь себе меня! На галерке! Со зрительным стеклом - и видящим это! Проклятие! О, Бериш, я думал у меня голова лопнет от ярости" (10 ноября 1767 г.). Здесь оказывается возможным выразить страсть, отказавшись от нежности рококо. Гёте в состоянии воплотить в письме роль беснующегося и отчаявшегося человека; показательно следующее его замечание в том же длинном письме от 10 ноября 1767 года: "В моем письме содержится неплохой набросок для сочиненьица, я его заново перечитал и испугался самого себя". Следовательно, письмо может играть ту же роль, которую приписывал Гёте художественному произведению в приведенном выше отрывке из "Поэзии и правды": "... все, что радовало, мучило или хотя бы занимало меня, я тотчас же спешил превратить в образ, в стихотворение; тем самым я сводил счеты с самим собою..." А в литературе того времени жанр эпистолярного романа неопровержимо доказал возможности прозы такого рода.) Корнелии шли письма, в которых неуравновешенность пишущего не была скрыта за общими местами, а получала прямое выражение. Тут он действительно писал, как говорил, и о чем он мог говорить, о том он считал возможным и писать. Но, конечно, не во всех письмах царит этот личный тон.

Как послушный ученик Геллерта, Гёте пишет: "Мне нынче хочется побеседовать с тобою; и это побуждает меня писать тебе" (6 декабря 1765 г.). Он хочет передать науку Геллерта сестре, выступая учителем, и в некоторых местах своих поучительных писем впадает в наставительный тон. В особом разделе "Критика твоего письма" он обсуждает слова и обороты, которые он считал нужным исправить. "Я должен обучить тебя и чтению", - писал он 7 декабря 1765 года и давал указания, как она должна читать пьесы. Романы он запрещал ей читать полностью, "за исключением лишь Грандисона, коего ты можешь еще несколько раз прочесть, но не кое-как, а рассудительно". Роман пользовался в XVIII веке - до тех пор, пока Виланд и Гёте своими произведениями благоприятно не повлияли на суждения критиков, - плохой славой. Запутанные приключения, эротические хитросплетения, элементы чудесного- все это не внушало критикам уважения к романам. "Кто читает романы, тот питается ложью", - заявил в 1698 году цюрихский теолог Готхард Хайдеггер, и многие были с ним согласны.

Любопытно, для кого же делал исключение Гёте, заботящийся о чтении сестры: для морализирующих, чувствительных, эпистолярных романов Сэмюэла Ричардсона: "Памела, или Вознагражденная добродетель" (1740), "Кларисса" (1748), "История сэра Чарлза Грандисона" (1754). "Но заметь себе, ты не должна читать больше романов, кроме разрешенных мною... Но не пугайся, для Гранд., Кла. и Па. можно, вероятно, сделать исключение" (6 декабря 1765 г.). Для читающей публики, как свидетельствует это предостережение, романы давно уже стали любимым чтением.) французских теорий хорошего вкуса и классицистических взглядов Буало и тем самым был близок к идеям Готшеда; какие пьесы он ценил или, во всяком случае, считал заслуживающими внимания ("Лондонский купец" Лилло, "Мисс Сара Сампсон" Лессинга, "Модные поэты" Вейсе, "Заира" Вольтера, "Тартюф" Мольера); какая литература его занимала (например, Джон Мильтон и Эдвард Юнг, Ариосто и Тассо) и как то, что стало позднее называться всемирной литературой, было знакомо ему с юности и не должно было после осваиваться с трудом; как он познакомился с Шекспиром (вероятно, благодаря сборнику Вильяма Додда "Красоты Шекспира", 1752), он не должен был, следовательно, узнавать о нем лишь в Страсбурге от Гердера, как об этом нередко приходится читать. Уже 30 марта 1766 года Шекспир назван "u). Образ "флюгера, который все вертится да вертится", говорит сам за себя; он снова появится в письмах из Зезенгейма. Беспокойный, непостоянный Гёте, осложнявший жизнь и себе и другим и уже стариком признававшийся Эккерману 21 января 1824 года, что он всю жизнь "вечно ворочал камень, который так и не лег на место"; ищущий, которого никогда не удовлетворяло достигнутое, - таким он был с самого начала и таким остался. "И я с каждым днем опускаюсь все ниже, еще 3 месяца, Бериш, и конец. Спокойной ночи, я ничего не желаю знать" - таковы последние строчки лейпцигских писем (Беришу, май 1768 г.). В таком состоянии все, что можно было бы назвать одним слово "Лейпциг", становилось слишком тесным, и способность словесного выражения, присущая Гёте, переливалась через поставленные ему границы - в некоторых стихах, в некоторых пассажах его писем.

.


Загрузка...