«Маленькая трилогия» — часть 1

В поздних произведениях Чехова автор становится более активным: он изображает мир скучных людей, допуская гротескные преувеличения, нарушая бытовое правдоподобие. Нарастает масштаб художественного обобщения: за бытом проступает бытие, за фактами повседневности – жизнь в ее коренных основах. Эти перемены ощутимы в знаменитых рассказах Чехова 1898 года – Человек в футляре, Крыжовник и О любви,-(*192) связанных между собою и получивших название маленькой трилогии.

Эти рассказы посвящены исследованию трех основных институтов общественной жизни, трех столпов, на которых она держится: категория власти – Человек в футляре, категория собственности – Крыжовник и категория семьи – О любви. В совокупности три этих рассказа – чеховское опровержение основ существующего в России общественного строя.

Учитель гимназии Беликов не случайно оказался образом нарицательным, олицетворяющим общественное явление, получившее название беликовщины. Он был замечателен тем, что всегда, даже в очень хорошую погоду, выходил в калошах и с зонтиком и непременно в теплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и когда вынимал перочинный нож, чтоб очинить карандаш, то и нож у него был в чехольчике; и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он все время прятал его в поднятый воротник.

Он носил темные очки, фуфайку, уши закладывал ватой… Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний. Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, свое отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было; и древние языки, которые он преподавал, были для него, в сущности, те же калоши и зонтик, куда он прятался от действительной жизни.

Обратим внимание, как от бытовых вещей, предметов домашнего обихода образ футляра движется, набирает силу и превращается в футлярный образ мысли, вновь замыкающийся в финале на калошах и зонтике. Создается гротескный образ человека, предающегося футлярному существованию, отгородившегося наглухо от живой жизни.

А далее Чехов покажет, что учитель гимназии Беликов далеко не безобидный человек. Он давил, угнетал всех на педагогических советах – и ему уступали. Учителя боялись его, и директор боялся. Вот подите же, наши учителя народ все мыслящий, глубоко порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине, однако же этот человечек, ходивший всегда в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет! Да что гимназию?

Весь город!… Напрашивается недоговоренное Чеховым: Да что весь город? Всю страну! (*193) Беликов потому и страшен окружающим его интеллигентам, что своими повадками, своим образом жизни и мысли он воплощает характерные особенности русской государственности с ее ненавистью к свободомыслию и страхом перед ним, с ее мундирными, полицейскими замашками.

Этот Беликов, повторяющий как бы чего не вышло, ходит по квартирам и как будто что-то высматривает. Посидит этак, молча, час-другой и уйдет. Это называлось у него поддерживать добрые отношения с товарищами. Неспроста боятся таких посещений наученные горьким опытом политического сыска русские интеллигенты. Добровольная роль доносчика, фискала Беликову вполне к лицу.

Недовольный вольномыслием учителя Коваленко, Беликов говорит: …Я должен буду доложить господину директору содержание нашего разговора…

в главных чертах. Я обязан это сделать. И не удивительно, что за последние десять – пятнадцать лет под влиянием таких людей, как Беликов, в городе стали бояться всего.

Боятся громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги… Но проникает в город веяние новых времен. Среди учителей гимназии появляются независимые люди вроде преподавателя истории и географии Коваленко и его сестры Вареньки.

Не понимаю,- говорит Коваленко,- как вы перевариваете этого фискала, эту мерзкую рожу. Эх, господа, как вы можете тут жить! Атмосфера у вас удушающая, поганая. Разве вы педагоги, учителя?

Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как в полицейской будке. С приходом в гимназию таких людей заканчивается век Беликова. Он умирает. И теперь, когда он лежал в гробу, выражение у него было кроткое, приятное, даже веселое, точно он был рад, что наконец его положили в футляр, из которого он уже никогда не выйдет.

Да, он достиг своего идеала!. На чем же держалось это ничтожество, стоявшее у власти? Почему весь город дрожал перед этим внутренне мертвым человеком?

Оказывается, на силе привычки, на инерции подчинения, живущей в обывателях этого городка и в читающих Щедрина педагогах. Во время похорон стояла дождливая погода и все учителя гимназии были в калошах и с зонтами.

О многом говорит эта чеховская деталь. Умер Беликов, а беликовщина осталась в душах людей. Вернулись мы с кладбища в добром расположении. Но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестолковая, жизнь, не запрещенная циркулярно, но и не (*194) разрешенная вполне; не стало лучше.

И в самом деле, Беликова похоронили, а сколько еще таких человеков в футляре осталось, сколько их еще будет! В финале рассказа звучит гневная тирада собеседника Буркина Ивана Ивановича: Видеть и слышать, как лгут и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и все это из-за куска хлеба, из-за теплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена,- нет, больше жить так невозможно! Но эти обнадеживающие слова сталкиваются с равнодушной беликовской репликой учителя Буркина: Ну, уж это вы из другой оперы, Иван Иваныч…

Давайте спать. И минут через десять Буркин уже спал. Рассказ Крыжовник открывается описанием просторов России, и у героев возникают мысли о том, как велика и прекрасна эта страна. Принято говорить, что человеку нужно только три аршина земли. Но ведь три аршина нужны трупу, а не человеку…

Человеку нужно не три аршина земли, не усадьба, а весь земной шар, вся природа, где на просторе он мог бы проявить все свойства и особенности своего свободного духа. По контрасту с этими мыслями звучит рассказ старого ветеринара Ивана Ивановича о судьбе его брата Николая. Это новый вариант футлярного существования, когда все помыслы человека сосредоточиваются на собственности, вся жизнь уходит на приобретение усадьбы с огородом, в котором растет крыжовник.

Николай недоедал, недопивал, одевался Бог знает как, словно нищий, и все копил и клал в банк. Он женился на старой, некрасивой вдове, без всякого чувства, только потому, что у нее водились деньжонки, и под старость лет достиг вожделенной цели. Но что стало с этим человеком? Вхожу к брату, он сидит в постели, колени покрыты одеялом; постарел, располнел, обрюзг; щеки, нос и губы тянутся вперед,- того и гляди, хрюкнет в одеяло. Это был уже не робкий бедняга чиновник, а новоявленный барин; говорил он одни только истины, и таким тоном, точно министр: Образование необходимо, но для народа оно преждевременно, телесные наказания вообще вредны, но в некоторых случаях они полезны и незаменимы.

А по вечерам он с жадностью ел кислый, но зато свой собственный, не купленный крыжовник и все повторял: Как вкусно!… Ах, как вкусно! Ты попробуй! (*195) Я соображал: как, в сущности, много довольных, счастливых людей! Какая это подавляющая сила!…

Все тихо, спокойно, и протестует одна только немая статистика: столько-то с ума сошло, столько-то ведер выпито, столько-то детей погибло от недоедания… И такой порядок, очевидно, нужен; очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому, что несчастные несут свое бремя молча, и без этого молчания счастье было бы невозможно.

Это общий гипноз. Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда – болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других.

…Не успокаивайтесь, не давайте усыплять себя! Пока молоды, сильны, бодры, не уставайте делать добро! Счастья нет и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель, то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье, а в чем-то более разумном и великом.

Делайте добро! Но призыв, обращенный рассказчиком к собеседникам, остается неразделенным. Рассказ Ивана Ивановича не удовлетворил ни Буркина, ни Алехина.

Однако пора спать,- сказал Буркин, поднимаясь.- Позвольте пожелать вам спокойной ночи.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Adblock
detector