«Почвенничество» Достоевского — часть 2

Итак, человек стремится на земле к идеалу, противоположному его натуре. Когда человек не исполнил закона стремления к идеалу, то есть не приносил любовью в жертву своего я людям или другому существу, он чувствует страдание и назвал это состояние грехом.- Человек беспрерывно должен чувствовать страдание, которое уравновешивается райским наслаждением исполнения закона, то есть жертвой.

Тут-то и равновесие земное. Иначе земля была бы бессмысленна. Достоевский считает, что высокий христианский идеал уберегла тысячелетняя культура русского народа, враждебная западноевропейскому буржуазному обособлению. Поэтому наша интеллигенция должна вернуться к народу, к почве и завершить великое общее дело человечества. Главный вопрос для нынешей России – крестьянский.

Его решение повернет развитие человечества от раздробления и обособления к собиранию и объединению. Крестьянская реформа – важнейшее событие русской истории, сопоставимое по своему масштабу с реформами Петра I. Этот переворот есть слияние образованности и ее представителей с началом народным и приобщение всего великого русского народа ко всем элементам нашей текущей жизни. Главный вопрос для нынешей России – крестьянский. Его решение повернет развитие человечества от раздробления и обособления к собиранию и объединению.

Крестьянская реформа – важнейшее событие русской истории, сопоставимое по своему масштабу с реформами Петра I. Этот переворот есть слияние образованности и ее представителей с началом народным и приобщение всего великого русского народа ко всем элементам нашей текущей жизни. Почвенническая программа хочет примирить все враждующие между собой общественные течения, включая западничество и славянофильство. Достоевский пытается снять крайности в их воззрениях: западническое пренебрежение самобытными историческими путями развития России и славянофильскую недооценку плодотворности приобщения ее к достижениям европейской культуры.

Реформа Петра была необходимым и важнейшим этапом в европейском просвещении России, но она слишком дорого стоила: она разъединила нас с народом…. Однако, разойдясь с реформой, народ не пал духом. Он неоднократно заявлял свою самостоятельность… Он шел в темноте, но энергически держался своей особой дороги. Он вдумывался в себя и в свое положение, пробовал создать себе воззрение, свою философию…

После реформы был между ним и нами, сословием образованным, один только случай соединения – двенадцатый год, и мы видели, как народ заявил себя. Мы поняли тогда, что он такое. Беда в том, что нас-то он - не знает и не понимает. …разъединение оканчивается, петровская реформа… дошла наконец до последних своих пределов.

Дальше нельзя идти, да и некуда: нет дороги; она вся пройдена… Мы знаем теперь… что мы не в состоянии втиснуть себя в одну из западных форм жизни, выжитых и выработанных Европою из собственных своих начал…

Мы убедились, наконец, что мы тоже отдельная национальность, в высшей степени самобытная, и что наша задача создать себе новую форму, нашу собственную, родную, взятую из почвы нашей, взятую из народного духа и из народных начал… Русская идея, которую разрабатывает и формирует Достоевский, не узконациональна – а всечеловечна!

Мы предугадываем,- пишет он,- что характер нашей будущей деятельности должен быть в высшей степени общечеловеческий, что русская идея, может быть, будет синтезом всех тех идей, которые с таким упорством, с таким мужеством развивает Европа в отдельных своих национальностях; что, может быть, все враждебное (*43) в этих идеях найдет свое примирение и развитие в русской народности. Достоевский понимал, что провозглашенная им программа рассчитана не на одно десятилетие, что предстоит долгий и трудный путь. Время окончательного соединения оторванного теперь от почвы общества – еще впереди. Когда надежды на гармонический исход крестьянской реформы рухнули, Достоевский еще более укрепился в мысли о тернистых путях к идеалу. Главное внимание он стал уделять драматическим и даже трагическим тупикам, которые подстерегают русского интеллигента в его духовных поисках.

Мировая гармония даром не дается, переделка человеком несовершенных природы и общества – дело мучительное и устрашающее. Но нет счастья в комфорте: оно приобретается страданием. Когда Н. К. Михайловский упрекнул Достоевского в жестоком таланте, писатель назвал себя реалистом в высшем смысле: …

При полном реализме найти в человеке человека. Это русская черта по преимуществу, и в этом смысле я, конечно, народен (ибо направление мое истекает из глубины христианского духа народного). Общественная атмосфера конца 60-х годов и ее отражение в идеологическом романе Преступление и наказание С такими мыслями приступал Достоевский к одному из ключевых произведений своего творчества – к роману Преступление и наказание. Это одна из самых сложных книг в истории мировой литературы. Писатель работал над нею в условиях трудного времени конца 60-х годов, когда Россия вступила в сумеречную, переходную эпоху. Начался спад общественного движения шестидесятников, в стране поднялась волна правительственной реакции: лидеры революционного движения были арестованы, крестьянские бунты подавлены, надежды революционеров-демократов на крестьянскую революцию оказались несостоятельными. Куда идти? Чего искать? Каких держаться руководящих истин? – задавал тогда тревожный вопрос М. Е. Салтыков-Щедрин.- Старые идеалы сваливаются со своих пьедесталов, а новые не нарождаются… Никто ни во что не верит, а между тем общество продолжает жить и живет в силу каких-то принципов, тех самых принципов, которым оно не верит. Положение усугублялось тем, что раздиравшие дореформенную Россию социальные противоречия к концу 60-х годов не только не сгладились, но еще более обострились. Половинчатая крестьянская реформа ввергла страну в мучительную ситуацию двойного социального кризиса: незалеченные крепостнические язвы осложнились новыми, буржуазными. (*44) Нарастал распад вековых духовных ценностей, смешались представления о добре и зле, циничный собственник стал героем современности. В атмосфере идейного бездорожья и социальной расшатанности угрожающе проявились первые симптомы общественной болезни, которая принесет неисчислимые беды человечеству XX века. Достоевский одним из первых в мировой литературе дал ей точный социальный диагноз и суровый нравственный приговор. Вспомним сон Раскольникова накануне его душевного исцеления: Ему грезилось в болезни, будто весь мир осужден в жертву какой-то страшной, неслыханной и невиданной моровой язве, идущей из глубины Азии на Европу… Появились какие-то новые трихины, существа микроскопические, вселявшиеся в тела людей. Но эти существа были духи, одаренные умом и волей. Люди, принявшие их в себя, становились тотчас же бесноватыми и сумасшедшими… Целые селения, целые города и народы заражались и сумасшествовали. Что это за моровая язва и о каких трихинах идет здесь речь? Достоевский видел, как пореформенная ломка, разрушая вековые устои общества, освобождала человеческую индивидуальность от культурных традиций, преданий и авторитетов, от исторической памяти. Личность выпадала из экологической системы культуры, теряла самоориентацию и попадала в слепую зависимость от самоновейшей науки, от последних слов идейной жизни общества. Особенно опасным это было для молодежи из средних и мелких слоев общества. Человек случайного племени, одинокий юноша-разночинец, брошенный в круговорот общественных страстей, втянутый в идейную борьбу, вступал в крайне болезненные отношения с миром. Не укорененный в народном бытии, лишенный прочной культурной почвы, он оказывался беззащитным перед соблазном власти недоконченных идей, сомнительных общественных теорий, которые носились в газообразном обществе пореформенной России. Юноша легко становился их рабом, исступленным их служителем, а идеи обретали в его неокрепшей душе деспотическую силу и овладевали его жизнью и судьбой. Фиксируя трагические проявления новой общественной болезни, Достоевский создал особый роман – идеологический. По замечанию исследователя К. Ф. Корякина, Достоевский одержим мыслью о том, что идеи вырастают не в книгах, а в умах и сердцах, и что высеиваются они тоже не на бумагу, а в людские души… Достоевский понял, что за внешне привлекательные, математически выверенные (*45) и абсолютно неопровержимые силлогизмы приходится порой расплачиваться кровью, кровью большой и к тому же не своей, чужой. В основе драматического конфликта романов Достоевского – борьба одержимых идеями людей. Это и столкновение характеров, воплощающих разные идейные принципы, это и мучительная борьба теории с жизнью в душе каждого одержимого человека. Изображение общественной ломки, связанной с развитием буржуазных отношений, Достоевский сочетает с исследованием противоречивых политических взглядов и философских теорий, которые это развитие определяют.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Adblock
detector