Размышляя о «пушкинском феномене» — часть 1

Третья причина. Закрепление Пушкина в зоне функционирования мифов социокультурного плана связано с процессом персонализации автора «клишированных форм». В истории русской литературы (и культуры) было немало деятелей, указывающих новые пути, совершающих реформы и т. п. – например, сам Пушкин считал гением-реформатором языка Ломоносова[xxi]. Но лишь Пушкин оказался общепризнанным «культурным героем нового времени»[xxii]. Возможность омифотворения какого-либо «героя» существует во все времена – об этом рассуждает, например, Томас Карлейль[xxiii]. «Коллективное бессознательное» нуждается в воплощении (яркое проявление этой черты – «персонализм» ведущих религий мира). Феноменальность Пушкина связана с тем, что, войдя в национальное сознание своими текстами, он не был ассимилирован коллективной памятью (как, например, Грибоедов, во многом «растворившийся» в языковой практике нации), а сохранил свое значение «творца» культурной матрицы. Его авторство оказалось не только фиксированным, но и гипертрофированным (это выразилось, например, в приписывании Пушкину текстов, которые он не писал). Актуальным оказалось и распространение свидетельств о внешнем облике поэта – один из немногих писателей, которого страна знает «в лицо»[xxiv]. Разумеется, важнейшая роль здесь принадлежит памятнику в Москве. Но важно, например, что были и лубочные картинки с «ликом» поэта («иконичные» – на календаре 1909 года гравирован Пушкин с портрета Кипренского на фоне чистого неба с горящей над ним звездой и в окружении ангелочков). А. Ахматова в небольшом наблюдении «Пушкин и дети» замечает, что «Конек-Горбунок» – очень хорошее произведение, но ей ни разу не приходилось слышать от детей «дядя Ершов». А «дядя Пушкин» – пожалуйста[xxv]. Роль «бакенбард» и «кудрей» здесь совершенно особая, об этом пойдет речь в последней главе этой книги. Еще одна яркая черта персонификации мифа о Пушкине связана с тем, что миф о Национальном Поэте формировался изначально в кругах интеллектуальной элиты, которые были насквозь «олитературены», что, в свою очередь, связано с особенностями роста национального самосознания. По мнению К. Г. Юнга, подобная персонализация связана с механизмом компенсаторной функции коллективного бессознательного (в данном случае актуального в основном для интеллектуальной элиты), которое сопротивляется чрезмерно раздуваемой в эпоху национальной идентификации «самости» (das Selbst), подспудно являющейся целью индивидуации наций[xxvi]. Возникает (неизбежно) «вакуум» кумира, общепризнанного объекта поклонения, некоего «золотого тельца» Золотого века. Таким кумиром и становится Пушкин – прежде всего в силу частичного и инстинктивного осознания современниками масштаба его таланта (и крепнущей к концу века уверенности в непостижимости глубины этого таланта и непреходящей ценности пушкинского Слова).

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Adblock
detector