Романчук Л. А. Творчество Годвина в контексте романтического демонизма Приложение A: Тема демонизма в западноевропейской культуре

Августин, в противовес манихейскому дуализму, разработал неоплатоническую доктрину о бытии как совершенстве, в свете которой зло оказывается простым недостатком бытия. Оригинальным моментом теодицеи Августина является эстетическое оправдание противоречий мира как некоего аналога поэтики антитезы [2. XIV, 11], [145. C. 25-26]. В трактате "Исповедь" он впервые (за 14 веков до Достоевского и Эдгара По!) констатировал "темные бездны" души, которые возможно преодолеть только с помощью благодати (хотя большое значение он придавал и свободной воле). "Самопознание" и "богопознание" объявлялись единственными достойными целями ума, причем cамопознание предполагалось тождественным богопознанию. Подняв человека до Бога, Августин совершенно спокойно смирился с наличием в его душе "темных бездн", со странной раздвоенностью ее; пожалуй, он первым неявно объявил красоту зла (или эстетическое оправдание зла в мире). Современные католические несхоласты видят в Августине одного из предшественников религиозного экзистенциализма, противостоящего рассудочности томизма.

С другой стороны, в народной литературе сатана начинает выступать в роли пересмешника, веселого балагура, проказника, постоянно и тонко шельмующего, примером чему может служить народная легенда о Фаусте, бытовавшая в отдельных пересказах и изложенная систематически в немецкой народной книге в начале XVI века. По всем законам равновесия, эсхатологическое настроение, свойственное средневековому сознанию, компенсировалось особой средневековой смеховой культурой. В рамках этой культуры дьяволы или злые демоны, если и появлялись явно, то непременно в смешном, опороченном, посрамленном виде и внушали вовсе не ужас, а смех. Человек озорничал с дьяволом, держа его на расстоянии гротескного высмеивания. Можно сказать, что смех являлся своеобразной защитой человека от сатанинских уловок, нечто типа магического заклинания.) случай, однако он способен преодолеть зло в себе - проблема наличия в мире зла представлялась ясной и вполне разрешимой. Правда, Микеланджело уже открыто сомневается: "Не знаю, что лучше - зло ли, приносящее пользу, или добро, приносящее вред" [163. C. 186]. Возрожденческая трактовка бытия особо зримо дается в учении Николая Кузанского (1401-1464). Его формула "единое есть все" и открытие им принципа совпадения противоположностей (coi) - максимума и минимума, единого и бесконечного, объединенного отныне в понятие актуальной бесконечности, - делающего парадокс синонимом точного знания, приводит к иному пониманию Бога и мироздания, включающему принцип относительности: отныне, поскольку точное определение размеров и формы мироздания может быть дано лишь через отнесение его к бесконечности, в которой неразличимы центр и окружность, то, согласно Кузанцу, центр и окружность космоса - это Бог, а потому хотя мир не бесконечен, однако его нельзя помыслить и конечным, так как у него нет пределов, между которыми он был бы замкнут. Из данного принципа относительности следует соединение в Боге божественного и дьявольского, совмещение двух образов - Сатаны и Бога, развитому впоследствии Блейком в его "Юрайзене", затем Ницше и различными иными учениями.) совершило восстание против необходимости и против произвола бога и утвердило свободу личности, что неизбежно оборачивалось ее произволом. Иными словами, она породила трагедию нерегламентированной личности ("Делай что хочешь", - призывал Рабле). Наступающая буржуазная эпоха проявила готовность преобразить раблезианский тезис в гоббсов лозунг "война всех против всех". Раскованны и не ограничены в своих действиях шекспировские герои (Отелло, Гамлет). И столь же свободны и ничем не регламентированы действия сил зла (Яго, Клавдий). Свободу человек, избавившись от средневековых ограничений, употребил во зло.) к эмансипации личности от догматического церковного мировоззрения, поиски запретного научного знания, основанного на разуме и опыте, за дозволенными пределами схоластического богословия, отказ от аскетизма и стремление к всестороннему развитию личности, наслаждающейся чувственными радостями - все эти новые явления, характерные для Ренессанса, находят отражение в образе Фауста, странствующего мага, обвиняемого народным суеверием в союзе с дьяволом, объясняющим рассказы о чудесах и приключениях подобных чернокнижников, - это-то и объясняет дальнейшую судьбу данного образа в мировой поэзии ("Легенда о докторе Фаусте", "Трагическая история жизни и смерти доктора Фауста" Кристофера Марло, "Фауст" Гете). У Кристофера Марло Мефистофель уже не похож на чертей средневековых легенд, и в нем нет никаких комических черт, он - дух, "изнемогающий от страдания", носящий ад в своем сердце, и в то же время мятежник против божественных сил, сатана хулит бога и ненавидит Христа, считая его обманщиком. По своей патетике он предвосхищает образ Сатаны Мильтона и Байрона (В дальнейшем фаустовская тема в искусстве стала средством демифологизации библейских и сатанинских образов, чему посвящены работы Г. Г. Ишимбаевой [71]-[74], Г. В. Якушевой [166]-[170], и др. фаустоведов. Однако знаменательно, что аналогичные мотивы уже слышны в фаустовском по сути романе Годвина "St. Leo), написанном ранее гетевского "Фауста").

Однако если раннему Возрождению свойственен оптимистический подъем, то эпоха позднего Возрождения уже охарактеризовалась трагически-героическим мироощущением, овладевшим гуманистами в результате крушения первоначальных надежд и идеалов. Бурные перевороты, в которые героизм шел об руку с преступлением, переоценка всех ценностей вызвали кризис морального сознания, характерный для эпохи первоначального накопления. С одной стороны, тут ощущение краха средневековых верований и установлений, породившее чувство гигантской катастрофы, крушения великого, долгие века жившего мира, а с другой - сознание того, что новый мир, идущий на смену старому, несет с собой еще худшее зло: дух разнузданного хищничества, царство "чистогана". Отсюда - ощущение мирового катаклизма, распада всех устоев, полнее всего выраженное в творчестве Шекспира. "Век расшатался", - утверждает он устами Гамлета. Злым гением Гамлета выступает призрак его отца. Духи умерших появлялись и раньше, к умершим родственникам античные герои частенько и сами спускались в подземный мир (Орфей, Одиссей, Эней), а в эпоху средневековья это уже носило повальный характер в различного рода видениях, однако цель подобных общений состояла в желании узнать будущее, то есть, в пророчестве. Цель же появления призрака отца Гамлета - раскрытие тайны собственной смерти с требованием мести, которая несла не столько восстановление справедливости, сколько, напротив, увеличение количества жертв и трагедий, цепную реакцию зла. Шекспир, намного переросший свое время, предвосхищая последующие эпохи, необычайно остро ощущает и передает возникшее колебание весов добра и зла, устами ведьм в начальной сцене "Макбета" восклицая:

"Грань меж добром и злом, сотрись.
Сквозь пар гнилой помчимся ввысь"
(пеp. Ю. Корнеева) [147. T. 7. C. 8].) динамичной (гелиоцентрическая система Галилея, Кеплера, вихри Декарта, теория тяготения Гука и Ньютона). Человек в этой Вселенной оказался затерянным и растерянным муравьем. Потому и философское мышление этой эпохи, как и художественная практика, отличались трагическим мироощущением.

Именно в данную эпоху возникает философское течение деизма, появляются философские системы Бэкона, Декарта, Гассенди, Гоббса, Спинозы, Лейбница, пытающиеся по-своему разрешить различные мировые проблемы, в частности, проблему добра и зла. Лейбниц в 1720 г. пишет трактат "Теодицея", введя данный термин (богооправдание) в специальный ракурс рассмотрения и обоснования философией. В его философии зло выступает как необходимая дополнительная часть добра, отражающая высшую, заранее предустановленную гармонию. Его тезис "Все к лучшему в этом лучшем из миров" отражает эстетическое оправдание зла и впоследствии был опровергнут просветителями (Вольтером в "Кандиде").

Мыслителей XVII века начинает волновать тайна человека, загадка его природы, место в обществе и мироздании. Они пытаются распознать его добродетели и пороки, наклонности и страсти. Янсенист Блез Паскаль лучше всех выразил двойственность человека, назвав его "мыслящим тростником". Разум оценивался большинством мыслителей и писателей как средство исправления и спасения человека. Прокатившиеся по Европе социальные бури, вылившиеся в ряд революций, если не перевернули, то сильно поколебали соотношения добра-зла. Образ Сатаны, его действия стали мыслиться в революционном аспекте, как бунт против тирании, пусть и Божеской, как попытка решить вопросы бытия по-своему. С "Потерянного рая" Мильтона Сатана обрeтает величие. Дьявол становится сложной натурой, достойной понимания и жалости. Теряя однозначность, он обретал многогранность, непостижимость, почти божеское величие. "Пусть ад, но я в нeм первый". Это уже не отвратительное дантевское существо из преисподней, а таинственная личность, тираноборец, совратитель.