Рональд-Гольст. Жан-Жак Руссо 4. Последняя борьба

Рональд-Гольст. Жан-Жак Руссо
4. Последняя борьба.

Монморанси. "Реши сана, как поступить,-писал он в заключение своего письма,-и следуй исключительно собственному желанию, потому что, как мне ни будет тяжело отделить свою жизнь от твоей, после того, как мы столько времени прожили вместе, я могу это сделать, хотя и с сожалением, но без ущерба. Кроме того, твое пребывание здесь встречает препятствия, на которые я, однако, не буду обращать внимания, если ты пожелаешь приехать. Обсуди этот вопрос сама, милое дитя, и подумай, сможешь ли ты перенести мое уединенное существование. Если ты приедешь, я попытаюсь сделать его для тебя как можно более приятным, и я приму все возможные меры к тому, чтобы ты могла правильно выполнять свои религиозные обязанности. Но если ты предпочитаешь оставаться на месте, то сделай это без всяких угрызений совести, а я всегда буду делать все, что в моих силах, чтобы обеспечить тебе хорошую и удобную жизнь".) и слышать о том, чтобы оставаться в Монморанси.)"Эмиля" и "Общественный договор" к публичному сожжению и предписало арестовать автора, если он осмелится появиться в пределах Женевскаго округа. Вскоре последовали и другие приговоры. В высказанном в "Эмиле" сомнении в существовании чудес и откровения как светские, так и духовные власти почувствовали угрозу себе. То, что Руссо оставил в неприкосновенности божество на небесном троне, не спасло его; он оскорбил авторитет церкви, и как церковь, так и государство, почувствовавшее и себя задетым в лице церкви, обрушились на него всею силой своей власти. То обстоятельство, что он, вопреки обычаю своего времени, выпускал свои сочинения под собственным именем, облегчало преследование автора. Архиепископ парижский, монсиньор Бомон, в пастырском послании осудил его "Эмиля", как безбожную книгу; папа проклял ее в булле, Сорбонна определенно предостерегала против нее; Соединенные Нидерланды осудили автора и его произведение, по примеру родственной кальвинистской республики. "Общественный договор" был воспрещен только в Женеве: за академической формой его не так легко было разобрать его революционное содержание.)" его осудить; он решил покинуть Иверден раньше еще, чем сенат примет решение. Родственница его друга, у которого он жил, предложила ему квартиру в деревне Мотье, расположенной неподалеку от Ивердена, по другую сторону горы, в княжестве Нейенбургском, т. - е. на прусской территории. Дом был меблирован и находился в полном порядке; он мог сейчас же поселиться в нем. Руссо принял это предложение; 10 июля, месяц спустя после его бегства из Монморанси, он прибыл в Мотье. Там к нему скоро присоединилась Тереза; встреча вызвала у обоих слезы искренней радости.) около получасу пути, но мрачные еловые леса, покрывающие с обеих сторон крутые склоны, придают ей угрюмый вид. Вследствие положения ее в направлении с севера к югу солнце в зимние месяцы лишь на короткое время заглядывает в нее из-за гор. Самая долина лишена растительности; даже по берегам маленького горного ручья, Рейсы, нет деревьев. Климат суров, зима тянется долго; с октября выпадает снег и лежит до мая, и в долине, и кругом на горах. По внешности домов видно, что они устроены так, чтобы противостоять бурям и непогодам сурового горного климата; это тяжелые, неуклюжие каменные строения; жилое помещение, коровник и овин-все под одной крышей, несколько маленьких окон и дверей замыкают дом от неприветливого внешнего мира. За исключением главной улицы, дома разбросаны беспорядочно среди немощенных дорог.) грязными дорогами, и сползающая с гор в долину, дребезжащая и скрипящая железная дорога вызывает представление 6 связи и сношениях с внешним миром, чужестранца, вступающего в деревню в дождливый сумеречный час, охватывает невольный трепет, и сердце его сжимается при мысли о необходимости жить всегда в угрюмом, не столько величественном, сколько пустынном одиночестве этой негостеприимной долины, вдали от смеющейся, радостной природы, и в течение долгой зимы тщетно ловить луч солнца.) ему не один миг наслаждения. Обстановка была романтическая, а каждый романтический пейзаж пленял и восхищал его. Его домик стоял на углу главной улицы и широкой проезжей дороги, из него открывался вид на водопад, низвергавшийся с гор. В верхнем этаже дома была деревянная галлерея, крытый балкон, на котором он грелся на солнце или в дурную погоду ходил взад и вперед. Часто он сидел, по деревенскому обычаю, на скамье перед домом и плел кружева, как деревенские женщины; он любил, чтобы руки его были заняты во время разговора.) уходил далеко в горы, то один, то в сопровождении других. Во время этих странствований он наслаждался всем своим существом, тогда он был весел и любезен. Его спутники изумлялись, что этот нелюдимый мизантроп, каким его все считали, может быть так весел и разговорчив. У самой деревушки долина разветвлялась; эти уходящие вдаль боковые долины были чрезвычайно живописны; вся местность была богата романтическими уголками. По долинам журча струились серебристые ручьи; с гор спадали шумные водопады; вершины елей, казавшиеся из глубины долины крохотными, черными точками, шумели и бросали прохладные тени, а откуда-то, из скрытой глубины, из хаоса диких, поросших мохом скал, хранивших прохладу и свежесть и в самые жаркие летние дни, выбивался протекавший по главной долине горный ручей, изобилующая форелями Рейса.) удовлетворяли одни приятные ощущения, он все больше наблюдал о дельные предметы в природе, тщательно рассматривал их и сравнивал. Издали он видел плохо, но вблизи очень хорошо, и растения и травы, растущие у ног его, в высокой степени привлекали его внимание. Теперь, когда умолк могучий внутренний голос, возвышенный энтузиазм, живший в нем в течение двенадцати лет и подымавший его дух, он ощущал какую-то подавленность, внутреннюю пустоту. Отчасти это чувство могло быть результатом умственного утомления: за этот долгий период непрерывного напряжения мысли он поставил себе громадные задачи, к этому присоединились боль и разочарование, которые он испытал.) абсолютистские правительства и католическая церковь, но и его родной город, к которому он всегда был привязан сыновней любовью, который он восхвалял и ставил в образец другим государствам. Это уязвляло его и причиняло ему большее страдание, нежели что-либо изо всего пережитого за всю его жизнь. Этот удар оказался для него слишком тяжелым; все лучшее, все наиболее прекрасное в нем начало с этого времени увядать и засыхать. Отсюда эта пустота в душе его. "Мощные движения души во мне умерли,- писал он в одном письме,-я живу еще только ощущениями". И все-таки в нем еще сохранились силы любви, слабый пыл, страсти; он дарил ее некоторым людям, но он нуждался в большем, ему нужно было нечто более общее, что бы могло дать пищу жившим в нем силам и наполнить его уединение.


Загрузка...