Рональд-Гольст. Жан-Жак Руссо 4. Последняя борьба

Сохранилось письмо Руссо к Терезе из эпохи его пребывания в Монкене, написанное во время экскурсии. Он предпринял эту экскурсию, чтобы дать и себе, и ей возможность разобраться в их взаимных отношениях, ставших в последнее время чрезвычайно натянутыми Он жалуется, что чувство Терезы к нему охладело и что от ее прежней привязанности ничего не осталось. Он допускает, что его дурное настроение так же затрудняет для нее их совместную жизнь, как для него ее холодное равнодушие; поэтому он ей предлагает разойтись на время, пока не уляжется их взаимное раздражение. "Я предоставляю тебе полную свободу выбрать себе место жительства и переменить его, когда тебе вздумается... Ты ни в чем не будешь чувствовать недостатка, я буду о тебе заботиться больше, чем о самом себе, и как только мы почувствуем в сердцах наших, как тесно мы связаны друг с другом, и ощутим действительную потребность вновь соединить наши жизни, мы это сделаем, чтобы впредь жить в мире и дать друг другу счастье до самой могилы. Я только предлагаю разлуку, которая может быть уроком для нас обоих".)"ты"-письмо, полное кротких упреков, полное внимательности, терпения и желания, чтобы восстановились между ними прежние отношения, говорит об его неизменной привязанности к Терезе и о его полном доверии к ней. Несмотря на размолвки, которые иногда вызывали отчуждение между ними, в душе его-это ясно видно из письма-нет и следа недоверия к ней; он никогда ни на одну минуту не представлял себе ее мысленно в том злостном заколдованном кругу, в который втягивались почти все его старые друзья один за другим; для этого он слишком сильно чувствовал, что составляет с нею одно, чувствовал ее, как часть самого себя.) поддерживала в Руссо его болезненные фантазии.) еще чувствовал доверие; у него бы не оставалось ни одного человеческого существа, с которым бы он мог делиться своими горестями, он чувствовал бы себя окончательно одиноким. Выдержал ли бы он это? Что стало бы с ним? Нет, Тереза была права, что была с ним заодно; возможность высказываться была для него единственным облегчением его страданий. Благодаря ей он никогда не был лишен хоть этого облегчения.

"Исповедь", над которой он с перерывами работал в течение пяти лет. Его желание вернуться в Париж все росло, и он написал по этому поводу принцу де-Конти. Принц не советовал ему приезжать в Париж, говоря, что он не будет там в безопасности. Но Руссо не мог противостоять своему внутреннему влечению. В 1770 году он приехал в Париж и был совершенно так же рад, очутившись в нем, как был рад четырнадцать лет тому назад, покидая его. Состав судебной палаты, осудившей его в 1762 году, был теперь иной; Шуазель уже не был министром; кроме того, в этом году произошло бракосочетание дофина с Марией Антуанеттой, и правительство по этому случаю воздерживалось от политических преследований; Руссо мог показываться всюду, его не трогали.) его. На свою небольшую ренту53его жизни, следующим образом описывает впечатление своего первого посещения Руссо:

"В июне 1772 года один из моих друзей предложил мне пойти с ним к Жан-Жаку Руссо. Он привел меня к дому на rue Platriere, находившемуся приблизительно против почтамта, и мы поднялись на четвертый этаж. На наш стук дверь отворила нам г-жа Руссо. Она сказала: "Войдите, господа, мой муж дома". Мы прошли через очень маленькую переднюю, где в большом порядке была расставлена кухонная утварь, в комнату, в которой Руссо, в длинном сюртуке и белой шапочке, занимался переписыванием нот. Он поднялся, улыбаясь, предложил нам стулья и снова уселся за свою работу, принимая в то же время участие в разговоре. Он был среднего роста и худощав. Одно плечо казалось выше другого, но в общем он был хорошо сложен. У него был темный цвет лица, слабый румянец на щеках, красивый рот, очень хорошо сформированный нос, выпуклый, высокий лоб и огненные глаза. Складки, идущие от ноздрей к углам рта и характеризующие выражение лица, у него выражали большую чувствительность и даже что-то болезненное. Все страсти попеременно отражались на его лице, смотря по тому, какие темы разговора волновали его душу. В спокойные минуты лицо его сохраняло следы всех этих волнений, и в то же время в нем было что-то чрезвычайно любезное, тонкое, трогательное, внушавшее сострадание и уважение.

Возле него стоял спинет, на котором он от времени до времени наигрывал мелодии. Вся меблировка комнаты состояла из двух кроватей, покрытых бумажными покрывалами в белую и голубую полоску под стать обоям, комода, стола и нескольких стульев. На стене висели план леса и парка в Монморанси, где он жил, и гравюрный портрет короля английского, его прежнего благодетеля. Жена его сидела за шитьем белья; в привешенной к потолку клетке распевала канарейка; к открытому окну, выходившему на улицу, подлетали воробьи, подбирая рассыпанные на подоконнике крошки, а на окне соседней комнаты виднелись горшки и ящики с полевыми цветами. На всем этом скромном хозяйстве лежал отпечаток опрятности, мира и простоты, радующий сердце".

Так он проводил дни своей старости в обстановке, сходной с той, в какой протекало его детство, когда тетка напевала ему старые, простые мелодии, о которых он вспоминает в своей "Исповеди". Такая жизнь вполне отвечала его желаниям; в своем предпоследнем произведении, в "Диалогах", он сам поздравляет себя с тем обстоятельством, "что он в старости вернулся приблизительно к тем же жизненным условиям, в каких родился, не испытав в своей жизни ни большого падения, ни особенного возвышения".

Жизнь его была распределена точно и равномерно. Утренними часами он пользовался для переписки нот и сушки, сортировки и наклеивания растений. Он делал это очень аккуратно и с величайшей тщательностью; приготовленные таким образом листы он вставлял в рамки и дарил тем или другим из своих знакомых. Он стал снова заниматься и музыкой и сочинил в эти годы множество небольших песенок на данные тексты; он назвал этот сборник "Песни утешения в горестях моей жизни". После обеда он отправлялся в какое-нибудь кафе, где читал газеты и играл в шахматы, или делал большие прогулки в окрестностях Парижа; он до конца оставался страстным любителем прогулок пешком. Всю весну он ежедневно уходил за два часа от города, чтобы послушать соловья. Величайшим наслаждением для него было наблюдать закат солнца с Мон-Валериен. Здоровье его было теперь в хорошем состоянии, его болезнь с годами исчезла. Со всеми своими старыми друзьями, главным образом, с женщинами, он прекратил сношения; он поддерживал только несколько новых знакомств с некоторыми литераторами и с простыми людьми, жившими по соседству с ним. От него все еще исходило какое-то невыразимое очарование, благодаря его кротости, простоте, любезности и простодушию. Он попрежнему оставался ребенком. Но от времени до времени в нем снова подымалось его болезненное недоверие, и когда что-либо возбуждало его подозрительность, он в припадке гнева отталкивал от себя людей, которых притягивала к нему его слава и увлекала его любезность. Его безумные идеи и мучительные страхи воздвигали стену между ним и всем миром.

Мысль о врагах и преследователях, всегда незримо подстерегающих его, не давала ему покоя. Он воображал, что не может сказать слова, сделать шагу, задумать намерения, чтобы они не узнали об этом. С виду он вел свободную жизнь среди людей, но в действительности был отрезан от всех, был более одинок в громадном Париже, чем в чаще леса или в глубине пещеры. Он не знал ни о чем, что происходило вокруг него; отягченный незримыми цепями, окруженный непроницаемым мраком, он был заживо погребен среди живых людей. Куда он ни являлся, люди бежали от него, как от прокаженного, или испуганно отступали, глядя на него во все глаза. Приметы его были даны всем носильщикам, таможенным чиновникам, полицейским, водоношам, шпионам, парикмахерам, слугам, разносчикам газет и книготорговцам Парижа; если он спрашивал книгу или что-нибудь в этом роде, то во всем Париже не находилось требуемой вещи; чистильщики сапог отказывали ему в услугах, перевозчики не хотели его перевозить. Могущественные заговорщики, конспирировавшие против него с министром Шуазелем во главе со времен "Эрмитажа", втягивали в свой дьявольский союз все большие группы людей: видных личностей, литераторов, врачей, женщин из большого света, как и всех, занимающих какую-нибудь общественную должность и имеющих влияние на общественное мнение. Только ночью, когда враги его спали, ослабевала их бдительность; только тогда он мог свободно говорить, без риска быть подслушанным.

Таково было его душевное состояние, и так он его описывает в "Диалогах", этом волнующем памятнике не только его болезненных идей и умственного помрачения, но и его кротости и правдивости.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Adblock
detector