Рональд-Гольст. Жан-Жак Руссо 4. Последняя борьба

Но все они видели хоть часть своей мечты осуществленной, видели, как она становилась силой в сердцах многих людей, силой - в движении мира. И это мог бы видеть и Руссо, если бы мрак безумия не воздвиг стены между ним и миром. Сердце разрывается при мысли, что в то время, как семя его возрастало в тысячах сердец, на его долю выпало только отчаяние.) всех родов, живших трудом несчастного народа? И не должны ли они были быть против него за его мечту о равенстве, за его идеал общества, в котором все должны работать, в котором не должно быть богатых и не должно быть бедных, не должно быть господ и не должно быть слуг? Не должны ли они были вскоре встать, как один человек, и соединиться с господствующими классами других стран против попытки основать такое общество? Не должна ли была их вражда к защитникам идеи такого общества быть непримиримой, их ненависть безграничной, не должно ли было их противодействие доходить до крайней степени озлобления; остановились ли бы они перед каким-нибудь средством, чтобы уничтожить своих врагов? Не являлось ли его безумие, бывшее одновременно и манией преследования, и манией величия, символическим выражением той дикой, бесконечной, злобной ненависти господствующих классов к восставшим угнетенным классам, ненависти эксплоататоров против стремления к равноправию, господ против требования свободы со стороны слуг? А надежда, которая продолжала в нем жить, эта уверенность его больного мозга, что после его смерти явится человек, который очистит его имя от всякого пятна и оправдает его сочинения,-не есть ли это воплощение будущих поколений, буржуазного общества, которое очистит его память от насмешки, от позора и клеветы и превознесет его, как одного из своих великих пророков?...

Некоторое утешение мы находим в мысли, что Руссо не умер в отчаянии. Бороться со своим безумием, победить его он не мог, потому что безумие это было болезнью; но бороться, чтобы подняться над своим страданием, это он мог всеми еще сохранившимися в нем не надломленными силами. И это ему в значительной степени удалось. До конца он тяжело страдал от чувства одиночества, но, и страдая и борясь, он нашел тихий внутренний мир в сознании, что вся ненависть людская не может его лишить лучшего в нем, самой сущности его "я", уверенности, что он всегда хотел и искал добра. В течение двадцати пяти лет он боролся, чтобы научить свое сердце без боли и без злобы переносить позор, презрение, враждебность людей. Наконец, это бедное, чрезмерно чувствительное сердце научилось этому и нашло покой в самом себе. И тогда вернулись к нему прекрасные, радостные грезы, которые он любил больше всего.)"Грезы", сияет чистым светом просветленной грусти. Он снова перебирает в памяти свои врожденные наклонности и свой внутренний опыт; он греется в лучах воспоминаний о радостных часах своей жизни; он размышляет о сущности истины и об утешении, которое заключается в примирении с необходимостью. Он обрел мудрость, которая есть принадлежность старости: он отошел от мира, для него перестали существовать здоровье и болезнь, жизнь и смерть, богатство и нужда, позор и слава. Освободившись от всего мирского, он не знает желаний, в душе его покой и мир, он счастлив. В сердце его еще сияют мягким светом чувства, умирающие лишь с самой жизнью, любовь к своему "я" и любовь к человечеству, но свет их тускнеет и меркнет, как меркнут звезды при свете занимающегося утра.

На "Грезах одинокого путника" лежит тот бледно-золотистый отблеск, который придает такое пленительно-тихое, меланхолически-мягкое очарование прозрачной ясности поздних осенних дней. "Грезы"- это его последний привет жизни после его, полного грусти, примирения с ней. Счастлив поэт, который, подобно Руссо, после столь многочисленных тяжелых и болезненных испытаний, может уйти из жизни без злобы, с мягкой грустью в душе!

помощи; молодой маркиз де Жирарден предоставил в его распоряжение дом в своем имении Эрменонвиль в долине Монморанси. 22 мая 1778 года Руссо переехал с Терезой на новую квартиру. По странной прихоти судьбы он, всю свою жизнь противившийся всякой зависимости, должен был умереть под чужой кровлей.) образом. Он снова стал заниматься понемногу ботаникой и начал преподавать эту науку сыну своего хозяина. Но тут на него снова напали прежние страхи; ему казалось, что его держат в заключении, и он стал придумывать способы убежать. Приехавшему к нему из Парижа молодому человеку он дал письмо с просьбой приискать ему место в одном из парижских госпиталей. В Эрменонвиле он снова встретился со своим старым другом и учеником Мульту, с которым не видался тринадцать лет. Среди прочих посетителей, сумевших его там разыскать, был один робкий юноша в потрепаном платье и с неуверенным голосом, но с глазами, в которых горел огонь невыразимого благоговения. Его звали Максимилиан Робеспьер.) лоб; это дало повод к толкам, будто он покончил с собой самоубийством. Он взял ее руки в свои и молча пожал их; в 11 часов утра он умер. Де-Жирарден распорядился похоронить его на островке, лежавшем среди большого пруда в парке; таково было желание самого Руссо, которое он незадолго до того высказал своему хозяину однажды, когда в честь его на этом самом островке был устроен музыкальный вечер. Над его могилой шелестели тополи.

Тринадцать лет спустя Революция торжественно перевезла его останки в Пантеон, чтобы поместить их рядом с останками его великого противника Вольтера.

ими работа, их физические и нравственные свойства, особенности обществ, к которым они принадлежали, их отношения к другим членам общества,-все эти и бесчисленные другие влияния были факторами, создавшими его, определившими природу маленького человеческого существа, всплывшего из глубин бесконечности в городе у темно-синего озера.) Действие этих впечатлений детства на сырой материал прирожденных наклонностей определило формирующийся характер нежного, чрезмерно чувствительного, мечтательного, бурного, чувственного, свободолюбивого и неустойчивого мальчика, вышедшего в одно весеннее утро в свет, чтобы подвергнуться оплодотворению жизни.) к странствованиям, вкрадчивая нежность женщин, легкая любовь и робкая страсть, не дерзающая мечтать об обладании, красота гор и долин, очарование озер в венке холмов, прелесть лугов в лучах летнего утреннего солнца и мягкие, поросшие зеленью склоны Савойских гор, вызванные музыкой глубокие душевные движения, голоса мыслителей и поэтов, доносившиеся из тьмы времен или наполнявшие атмосферу его собственного времени-все, что он испытал, думал, делал, о чем мечтал, все это вместе сделало из него того человека, каким он был в те поэтические, полные приключений, странно раздвоенные и вместе с тем ведущие к одной цели годы его юношества.

Он находился под воздействием двух крупных сил; одна сила-могучий природный инстинкт, проявляющийся различно, в зависимости от среды, в которой он действует, и вместе с тем иногда устремляющийся за все установленные обществом границы и разбивающий все перегородки морали и условности: сексуальная любовь. Вторая сила была сила общественного порядка, проявляющаяся в желаниях, стремлениях, жажде деятельности и идеях, являющихся продуктом общественного движения, сила, побуждающая к обновлению всех жизненных отношений (производственных, классовых и семейных), как только время для этого созреет. Обе эти могучие силы питали силы его натуры, проникали в них, сплавлялись с ними, с его мягкой чувственностью и его бурными страстями, с его задушевностью, его острым логическим мышлением и его даром претворять внешний и внутренний опыт в прекрасные мечты.

Когда совершился в нем этот процесс сплавки, наступило просветление, ему стало ясно, что он призван осудить окружавшие его формы жизни, провозгласить новое жизнесозерцание, создать новый идеал жизни. Он не понимал значения своих действий; он был бессознательный революционер, бессознательный пророк громадного переустройства жизни, приближение которого делало атмосферу все более напряженной, наполняло ее все большей тревогой и тоской. Он не знал, куда его влечет; он не знал, куда он влечет других; он был одновременно действием и причиной, он был одной из совершающих переворот сил среди других сил, между тем, как сам он, по странному заблуждению, думал, что общество неподвижно. Но он понимал закон общественного развития, он повиновался направленной на усовершенствование воле человечества, и этот закон проявлялся в нем-как он всегда проявляется в людях - нравственным долгом, внутренним велением. Он не знал, что этот голос в нем есть голос нарождающихся классов, что они призывают его быть их истолкователем, дать форму и образ их рвущимся к свету неясным стремлениям; но он слышал зов и следовал ему.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Adblock
detector