Рональд-Гольст. Жан-Жак Руссо 4. Последняя борьба

Это он нашел в ботанике, в лучении и собирании растений, чем он и занимался, с некоторыми перерывами, со времени своего пребывания в Мотье и до самой смерти.) свое одиночество, происки своих врагов: он забыл свое недоверие; жизнь он ощущал, как нежное прикосновение; он наслаждался, был счастлив. Всеми спокойными, ясными настроениями, всем счастьем, всей полнотой жизни, какие выпали ему на долю на долгом, одиноком и печальном закате его жизни-одиноком и печальном как по вине людей, так и по вине его собственного расстроенного воображения - всем этим он обязан, главным образом, занятиям ботаникой. Ботаника возместила ему все, что он утратил, в смысле внутренних, как и внешних переживаний, она отвлекала его мысли от печальных размышлений о собственной участи и успокаивала его потрясенную душу. Он часто чувствовал, что в ней единственные узы, еще связывавшие его с жизнью, ибо эго было единственное, что еще вызывало в нем теплый интерес.) ботаника еще не была в большом почете, по крайней мере во Франции. Интересовались почти исключительно учением о травах, действительными или предполагаемыми целебными свойствами растений, и очень мало их формами, строением и жизнью. Руссо был одним из первых, интересовавшихся не продуктами, которые получались из растений, а самой жизнью их. Эту жизнь он хотел познать и исследовать. Когда в уме его впервые встала догадка об органах размножения растений, им овладел восторг и воодушевление. Он понимал, что хорошая, ясная классификация есть столь же необходимое вспомогательное средство для изучения растений, как и оптические инструменты: отсюда его восхищение Линнеем, который во Франции в те времена ограниченного профессионального шовинизма встречал уничтожающую критику. Его демократические наклонности толкнули его на попытку популяризировать ботанику, которой тогда еще занимались исключительно специалисты. Он убеждал ученых-конечно, безуспешно-заменить в руководствах греческие и латинские технические названия французскими и писать языком, понятным для широкой публики, как он сам делал в своем "Письме об элементах ботаники". Он побуждал любителей приготовлять гербарии с цветными рисунками, какие он сам изготовлял.) наблюдения и исследования и считавших изучение природы делом всех, а не только специалистов. Таким образом он и в этой области оказался пионером, предтечей на путях современного миросозерцания.

его титулом, милордом-маршалом, и просил его покровительства. Фридрих приказал лорду Кейту по возможности пойти навстречу изгнаннику; он распорядился также предложить ему ежегодную субсидию. Руссо отказался от субсидии, согласно своему принципу жить независимо, то-есть, не быть связанным ничьими милостями. Насколько мало понимания встречал этот его принцип, видно из того" что Малерб, с которым Руссо продолжал переписываться, попросив Руссо изготовить для него гербарий, с величайшей нерешительностью коснулся вопроса о гонораре, боясь оскорбить автора. Руссо ответил просто, что он, к сожалению, недостаточно богат, чтобы делать работу для Малерба даром. Он считал само собою разумеющимся и нисколько не унизительным принимать деньги за сделанную работу, будь это переписка нот или собирание растений.) и его гость, сразу почувствовали симпатию друг к другу. "Мы понимали и симпатизировали друг другу", писал Руссо позднее. У них было много общего: сильное стремление к независимости, любовь к уединению, отвращение к внешним церемониям, презрение к людям; но насколько Руссо был раздражителен и страстен, настолько шотландец был хладнокровен и замкнут.

Швейцарцы не особенно любили лорда Кейта; их несколько необузданные, вольные натуры-жителей Нейенбурга обыкновенно называли гасконцами Швейцарии-от-талкивались его сухостью и упрямством. Руссо за этой нелюбезной внешностью угадывал благородный, честный характер и горячее сердце. Он горячо привязался к старику и полюбил его, как отца. Эта привязанность, совершенно лишенная всякого побочного чувства недоверия или досады, была, может быть, самая чистая и гармоничная во всей его жизни. От него он все принимал охотно, не испытывая при этом никакого чувства угнетения; чувство благодарности по отношению к нему было ему легко и приятно; когда лорд Кейт предложил ему небольшую ежегодную ренту для Терезы, он принял ее с искренней радостью. В Англии, в самую тяжелую пору его жизни, привязанность к лорду Кейту была несколько омрачена его болезненными идеями, но не ослаблена. В ответ на свои попытки примирить его с окружающей обстановкой лорд Кейт получал от Руссо, который считал его своим благодетелем, письма, полные грустных жалоб и недоверия. Когда усталый и нуждающийся в покое старик, не могший больше переносить этих писем, написал Руссо, что всегда был бы рад иметь о нем известия, но просит его больше ему не писать, Руссо ответил ему трогательной жалобой: "Ваша доброта единственное утешение моей жизни; неужели Вы хотите лишить меня и этого единственного утешения?"

Лорд Кейт был один из немногих людей, любивших Руссо за его крупные достоинства, за бескорыстные и героические черты его натуры, не будучи слепым к его недостаткам, щадившим его слабости, не льстя ему. Г-же де-Буффлер, с которой он был в переписке по поводу участи их общего друга, он писал, когда Руссо отклонил предложенную ему Фридрихом II субсидию: "Жан-Жак несомненно слишком упорен в мелких и ничтожных вопросах, но он столь же упорен и в положительную сторону, в честности и бескорыстии, что более чем достаточно перевешивает его мелкое упрямство и делает его лишь более достойным любви и уважения". Лорд Кейт охотно поселил бы своего друга навсегда на своей даче в Коломбье, где климат был мягче, чем в Мотье, и где он сам жил только летом. Но Руссо не соглашался на это. Он, однако, часто посещал лорда Кейта; они тогда вдвоем предавались мечтам об основании маленькой республики на одной из земель лорда Кейта в Шотландии.

Там должны были жить они оба и Давид Юм, знаменитый философ и историк, соотечественник старого лорда; каждый должен был пользоваться полной свободой устраивать свою жизнь по своему усмотрению и по степени возможности нести свою долю расходов по общему хозяйству. Жан-Жак охотно отдавался этой мечте о длительной совместной жизни с людьми, которых он любил. Сколько раз уже он строил такие планы: сначала о жизни с г-жей де-Варан, потом с испанцем Альтуна, позднее с г-жей д'Удето и Сен-/1амбером. Теперь повторилась та же история; и если он и верил в свою мечту только вполовину, а милорд-маршал собственно и совсем в нее не верил (он говорил, что они строят воздушные замки), все же эта мечта давала ему счастье. Дни, прожитые в Коломбье, сохранились в памяти Руссо, как последнее воспоминание о безмятежном счастье. К сожалению, они слишком скоро перешли в область воспоминаний: у милорда-маршала начались неприятности с швейцарцами, и он покинул Нейенбург через год после того, как Руссо поселился в Мотье; он уехал сначала в Шотландию, а позднее Фридрих и призвал его в Потсдам. Руссо никогда больше его не видал.

В Мотье Руссо скоро почувствовал себя, как дома, хотя население Мотье в общем было ему несимпатично: он находил этих людей требовательными и тщеславными, преувеличенно и жеманно церемонными, и это надоедало ему и раздражало его. Все же он заключил дружбу с некоторыми молодыми девушками и молодыми женщинами, жившими по соседству, и обещал подарить свои кружева той из них, которая сама выкормит своего первого ребенка. Наиболее интимные отношения у него установились с одним очень богатым американцем, дю-Пейру, тоже занимавшимся ботаникой; он мало говорил, не делал комплиментов, много читал и обо всем имел самостоятельное суждение, и Руссо долгое время чувствовал к нему сильное влечение. В течение многих лет они сохраняли дружеские отношения, дю-Пейру часто навещал его по возвращении его из Англии; позднее Руссо сам не понимал, что собственно он видел в этом человеке.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Adblock
detector