Рональд-Гольст. Жан-Жак Руссо 4. Последняя борьба

Он приобрел еще и другие знакомства; было изумительно, насколько в нем еще сохранилась душевная гибкость после всех щелчков, которые он получал в жизни; он совершенно не зачерствел душой; это был истинный художник, всегда искавший в мужчинах и женщинах идеального добра и идеальной красоты и всегда воспламенявшийся любовью и энтузиазмом, когда ему казалось, что он их находил. Население деревни любило его; его приезд в Мотье сначала привел в движение деревенские языки; но любезность его скоро победила предубеждение против "философа", богохульные книги которого подвергались сожжению в стольких странах. Сидя у дверей своего домика и плетя кружева, он совершенно не казался опасным; к тому же он был очень услужлив и всегда готов помочь всякому.) болезни и связанным с нею лечением); но пользовавшийся всеобщим уважением деревенский пастор Монмоллен сам не поддерживал разве сношений с этим странным, возбудившим столько толков чужестранцем? Не посещал разве этот чужестранец правильно церкви? не просил ли он сам быть допущенным к причастию, и не удовлетворил ли пастор его просьбу? Значит, он ни в каком случае не мог быть богоотступником. Крестьяне горной деревушки были чрезвычайно набожны, но они доверяли своему пастору, который в разгоревшемся в то время между швейцарскими теологами неистовом споре по вопросу о вечном осуждении душой и сердцем защищал взгляды правоверных. Таким образом Руссо, по крайней мере, на месте своего жительства имел покой. Но не много надо было, чтобы возбудить против него религиозный фанатизм отсталого деревенского населения.

С допущением к причастию дело обстояло следующим образом: просьба Руссо, конечно, поставила пастора в затруднительное положение. Прямо отказать ему было неудобно после того, как он добровольно объявил, что признает догматы церкви; может быть, он был раскаявшийся грешник; в таком случае какая честь для пастора иметь такого знаменитого и прославленного человека членом своей общины! С другой стороны, "Исповедание веры савоярского викария" имело, собственно, мало общего с протестантизмом: можно ли было допустить к причастию автора его?.. Это была трудная задача для пастора Монмоллен... Позже он утверждал, будто Руссо ему говорил, что приехал в Мотье, чтобы здесь провести остаток дней своих в мире и покое, и что он дал ему письменное обещание больше ничего не писать. На этом основании Монмоллен его и допустил к причастию, думая, что при таких условиях нет причин бояться новых скандалов. Руссо, с своей стороны, объяснял, что он никогда не считал себя связанным обещанием. Хотя он и говорил пастору, что больше не будет писать, но, как он случайно в это же время выразился в письме к милорду-маршалу, это было обещание, данное самому себе, а не другим, это было намерение, а не обязательство; и менее всего он рассчитывал, что его станут рассматривать, как поставленное ему условие. Поэтому, написав в Мотье еще две вещи в свою защиту: "Письмо к монсиньору Бомон" и "Письма с горы", он совершенно не считал это нарушением слова. Его противники, говорил он, принудили его дважды сделать исключение из намеченной самому себе линии поведения. Вполне понятно, что он так говорил, но не менее понятно и то, что Монмоллен, которому и без того пришлось выслушать от своих коллег неприятные вещи по поводу допущения к причастию автора "Исповедания веры", был об этом другого мнения и почувствовал себя оскорбленным, когда появление "Писем с горы" вызвало волнение во всем протестантском мире.

Не вес выставленных против него монсиньором Бомон аргументов побудил Руссо ответить на его циркулярное послание, а чувства глубокого уважения и преклонения, которые его противник внушал ему своими личными качествами. Церковь, конечно, видела для себя большую опасность в предложенной Руссо системе воспитания: что ребенка не следует воспитывать с ранних лет в подчинении церковным установлениям, а надо учить его самостоятельно думать. В страстной филиппике архиепископ осуждал "дух неверия, который в то же время есть дух независимости и возмущения"; "Эмиль" в такой же степени заслуживает проклятия церкви, как и осуждения законов.) епископа. И насколько отличался его тон от обычной полемики против католицизма, от полной враждебности, язвительности и личных оскорблений манеры Вольтера. И сочинение Руссо представляло остроумную, блестящую полемику; его ирония была так тонка, что Гримм должен был сознаться: "я не узнаю гражданина Женевы"; но каждое слово дышало всепроникающей силой убеждения, глубокой верой в правильность собственных воззрений. И в то же время чувствовалась и вера в серьезность и искренность противника, вера, которая у Вольтера совершенно отсутствовала.

В "Ответе монсиньору Бомон" было мало новых мыслей. Это было и естественно, Руссо же заявил сам, что свои взгляды на отношение человека к богу и отношения людей между собою он в главных чертах уже высказал50. В этом сочинении, как и в последующем, в "Письмах с горы", он хотя и возвращался к некоторым пунктам, чтобы лучше осветить их или изложить, подробнее, но главные линии своего жизне - и миросозерцания он обрисовал в произведениях великих годов. В "Письме к монсиньору Бомон" важно прежде всего его изложение универсальной религии, в которой он хотел соединить евреев, христиан и магометан с сохранением особых форм их верований. "Ибо каждое верование, предписанное законами и содержащее сущность религии, хорошо". Его представления о равноценности различных монотеистских религий, о сущности религии, как веры в Творца и Отца и в божественное начало в человеке, о долге терпимости и взаимного уважения вполне совпадают с идеями других революционно-буржуазных мыслителей его времени; иногда кажется, словно говорит Натан Лессинга. Вызванная товарным производством, все возраставшая нивеллировка всех народов, отодвигавшая назад все национальные и исторические различия, должна была породить идею всеобщей мировой религии, в которой бы растворились все отдельные религии. Мечта Руссо об универсальной религии контрастировала с его политическими воззрениями, ставившими в основу государственной формы именно особенности каждого народа. Как мещанин, он слишком много значения придавал национальным особенностям, слишком видел в них ядро и мозг каждого народа, чтобы мечтать о политическом мировом гражданстве. Поэтому он свою мечту о мировом гражданстве ограничивал областью религии.) он надеялся, не последовало. Только его родственники и некоторые друзья обратились к властям с прошениями. Инициатива исходила от горячего приверженца Руссо, Мульту, молодого пастора, которому Руссо, после некоторых колебаний, разрешил взять в свои руки его защиту; но защита эта должна была вестись "без гнева, без насмешки, прежде всего, без похвал, с мягкостью и. достоинством, с силой и мудростью, словом, так, как подобает скорее другу справедливости, чем другу преследуемого". Глубоко оскорбленный оказанной ему несправедливостью-которой он вначале никак не мог постичь-и задетый инертностью и равнодушием своих сограждан, он, в конце концов, обратился к последнему средству протеста, которое было в его распоряжении: 12 мая 1753 года он написал бургомистрам Женевы, что навсегда отказывается от права гражданства в городе.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Adblock
detector