Рональд-Гольст. Жан-Жак Руссо 4. Последняя борьба

Со всех сторон его осаждали письмами; если ему случалось отлучаться на пару дней, то груда накопившихся за время его отсутствия писем становилась так велика, что он едва справлялся с нею, а большие почтовые расходы были ему весьма неприятны. Уже самое чтение писем было для него мучением, еще большим мучением отвечать на них. Многие писали ему только из потребности высказать ему свое восхищение перед его сочинениями, считая это восхищение столь же важным, как и самые сочинения. Иногда он отвечал каким-нибудь неприятным выпадом, иногда едкой насмешкой, что было, должно быть, не особенно приятно его нескромным корреспондентам. Другие рассуждали в письмах о религии; большинство просило у него советов во всякого рода личных делах. Какой-то принц хотел воспитать своего еще неродившегося ребенка по принципам "Эмиля" и надоедал Руссо всеми деталями устройства комнаты родильницы. Какой-то юноша хотел отделиться от своей матери и отказаться от титула и имущества, чтобы жить ремесленным трудом. Непонятая женщина искала у Руссо душевной опоры. Руссо в своих советах всегда призывал к умеренности, пытался удерживать людей от крайних действий, от всякого резкого разрыва с существующими условиями. Он советовал каждому держаться своей религии и своих условий жизни, вести простую и чистую жизнь и делать по возможности больше добра; он все снова и снова пояснял, что нельзя и не следует буквально следовать плану воспитания "Эмиля"; он этим планом хотел только наметить общее направление, какого должно держаться воспитание.

В многочисленных его письмах и советах нет и намека на пылкий фанатизм основателя секты, желающего навязать своим ученикам определенные формы жизни и определенный образ мыслей. Напротив, ничто не пугало его так, как экзальтированное воодушевление, необдуманно стремящееся претворить его идеи в дела. Такое его отношение определялось больше всего жизненной мудростью знающего свет, много испытавшего и много страдавшего человека; но к этому надо прибавить еще и социальный консерватизм боязливого мещанина и страх прирожденного мечтателя перед непоправимостью действия.

Кроме писем, Мотье осаждалось и посетителями. В течение летних месяцев Руссо ни одного дня не был гарантирован от нападения; "они являются уже не по двое и трое, как в Монморанси, а целыми ватагами в семь и восемь человек", жаловался он. В отдаленной деревне не легко было избавиться от непрошенных гостей, им надо было найти приют, и они часто оставались по нескольку дней. И что это были за люди! В самых редких случаях это были родственные по духу почитатели, люди со вкусом и образованием, но большей частью являлись к нему просто любопытные, едва знакомые с его сочинениями, но желавшие посмотреть на странного зверя, так много заставившего о себе говорить. Эти посещения так раздражали Руссо, что он, чтобы избавиться от них, летом возможно больше времени проводил в горах.)"Писем с горы" Руссо вывел и Вольтера в роли защитника терпимости и очень забавно потешался над старым насмешником, подражая его насмешливой манере аргументации. Вольтер, подымавший насмех все и всех, конечно, не мог стерпеть насмешек над своей собственной личностью, и менее всего со стороны Руссо. Вскоре после появления "Писем с горы" он дал исход своей зависти и жажде мести в анонимном пасквиле, одном из самых, грязных произведений, когда-либо продиктованных литературной завистью и уязвленным тщеславием. В этом памфлете, носящем заглавие "Чувство граждан", мы читаем: "Не ученый ли это, выступающий против ученых? Нет, это сочинитель оперы и двух провалившихся комедий. Не добродетельный ли это человек, введенный в заблуждение ложным усердием? Нет, это человек, еще носящий на своем теле роковые следы своего распутства, человек, в костюме ярмарочного коммивояжера, таскающий за собою из деревни в деревню несчастную женщину, смерть матери которой лежит на его совести и детей которой он подкинул к дверям приюта, отвергнув предложение сострадательной души, желавшей взять на себя заботу о них, и тем погрешив против всех естественных чувств, как он погрешил и против чести и религии... Обратимся к тому, что особенно близко нашему сердцу, к нашему городу, в котором он собирается зажечь мятеж, потому что ему пришлось иметь дело с правосудием... Не желает ли он, чтобы мы вцепились друг другу в горло, потому что в Париже и Женеве подверглась сожжению скверная книга?.. Не желает ли он ниспровергнуть нашу конституцию, изображая ее в искаженном виде, как он пытается ниспровергнуть христианство, последователем которого он осмеливается объявлять себя? Пусть будет с него достаточно предостережения, что город, в который он хочет внести волнение и беспокойство, с отвращением отрекается от него. Если он думал, что мы схватимся за оружие в защиту его романа "Эмиль", то он может занести эту мысль в число своих чудачеств и глупостей. Пусть ему внушат, что можно отнестись милостиво к богохульствующему автору, но что низкого подстрекателя наказывают смертью".

Представьте себе Вольтера, этого защитника религии и нравственности, подстрекающего власти к вынесению позорного смертного приговора человеку, всего только высказавшему свое мнение, Вольтера, этого семидесятилетнего прославленного и обожаемого корифея литературы, унижающегося до мелкой низости подобного памфлета! Вполне понятно, что Руссо, несмотря на свое болезненное недоверие ко всему, что исходило от Вольтера, ни одной минуты не мог считать его автором этих грязных намеков, клеветы, извращений и трусливых науськиваний. Он приписывал их другому, пастору Верну, с которым он раньше был очень дружен; и в этом его нельзя было разубедить, сколько тот ни уверял его в своей невинности.

Пасквиль Вольтера, брошюра в семь или восемь страниц, получил широкое распространение, между прочим, и среди населения Мотье. Подобные бессмысленные обвинения, как то, что Руссо был повинен в смерти матери Терезы (отдаленный отголосок старой болтовни Дидро), или упрек в том, что он отверг своих детей (самое уязвимое место в его жизни), были как раз приспособлены к тому, чтобы произвести впечатление на ограниченные крестьянские умы. Наряду с его свободным сожительством с Терезой, ставшим тем временем известным, они, конечно, служили превосходным средством, чтобы представить этого пропагандиста гражданской честности и семейственности лицемерным злодеем и каким-то чудовищным выродком. Человек, нападающий на церковные установления, отрицающий веру в чудеса и откровение, ведущий безнравственную жизнь и отвергающий своих детей, живущий в свободной связи со своей домоправительницей, должен был казаться правоверным обитателям деревушки воплощением дьявола. В деревне повеяло враждебным духом, становившимся в течение 1765 года все заметнее: Тереза, к которой деревенские женщины вначале относились дружелюбно, теперь встречала со всех сторон насмешки и брань. Руссо сам во время своих прогулок, вместо прежних дружеских приветствий, слышал только оскорбления, проклятия и угрозы, что его подстрелят.) посетившую его в Мотье, враждебное настроение жителей произвело такое сильное впечатление, что она стала заклинать Руссо бежать в Англию и попросила Давида Юма найти ему там прибежище.

Конечно, пасквиль Вольтера был не единственной причиной враждебности населения, не мало этому содействовал и шум, поднятый пасторами. После появления "Писем с горы" Руссо почувствовал власть протестантской организации. "Достопочтенный класс", т. - е. собрание Нейенбургских пасторов, обратился к совету княжества с просьбой издать постановление о преследовании "Писем" и их автора и приказал пастору деревни Мотье вызвать Руссо в церковный совет с целью исключения его из церкви. Монмоллен, добродушный, любезный и пользовавшийся всеобщей симпатией, но слабый и легко поддающийся влиянию человек, попытался уладить дело мирным образом; он попросил Руссо, во избежание скандала, добровольно не являться к причастию в ближайший праздник Пасхи. Руссо решительно отклонил это предложение; он считал себя добрым протестантом, следовательно, имел полное право явиться к причастию. К этому присоединилось его упрямство; его воля, такая слабая, когда дело шло об активных действиях, была безгранично сильна в пассивном сопротивлении, никакие земные силы не могли его побудить к уступке, когда он не хотел. А уступка в данном случае казалась ему трусостью; он хотел ясного и определенного решения: или совершенного исключения или допущения на основании права. Владелец Мотье тоже попытался побудить его дать объяснение, которое бы успокоило "достопочтенный класс". Напрасно, Руссо не желал давать никаких объяснений, кроме одного: "он желает и впредь своими чувствами и поступками свидетельствовать о том счастье, какое дает ему принадлежность к церковной общине". После такого объявления, конечно, оставалось только предоставить дело его естественному течению.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Adblock
detector