Рональд-Гольст. Жан-Жак Руссо 4. Последняя борьба

Жизнь Руссо в то время, когда он нашел прибежище в Англии, напротив, вступила в период заката. Его энтузиазм к общественной жизни угас, его мужество было сломлено; в нем не было больше никаких желаний, кроме жажды покоя. Он раньше несколько раз пытался изучить английский язык, но с весьма слабым успехом. Во время пребывания в Англии он, повидимому, не давал себе ни малейшего труда овладеть языком; по прошествии нескольких месяцев еще он говорил, что знает только несколько слов. Таким образом он был как бы совершенно изолирован и не способен к какому бы то ни было умственному общению с людьми, среди которых жил. Я то обстоятельство, что эта изолированность была не добровольной, а вынужденной, должно было вызывать в нем чувство покинутости.

Но это было еще не худшее. Не быть в состоянии объясниться неприятно и тягостно; но ничего не понимать из того, что другие говорят, это для человека, склонного к подозрительности, хуже всего, что только может быть; ему постоянно кажется, что о нем говорят дурно или что над ним насмехаются; он не может иначе, он не доверяет никому и ничему. Руссо, в уме которого подозрительность выросла до необычайных размеров, раздражался до бешенства тем, что не понимал, что вокруг него говорили; им овладела безумная идея, что весь английский народ конспирирует против него.

Незнание языка, конечно, делало его в значительной степени зависимым от Юма, который не только являлся его проводником и защитником, но фактически был единственным связующим звеном между ним и внешним миром. Чувство досады на эту зависимость, по всей вероятности, и без того скоро омрачило бы их отношения; отдаться до такой степени во власть другого человека было противно натуре Руссо. Во всяком случае эти отношения требовали много такта и снисходительности со стороны Юма. Но Юм не обладал тактом; это видно из того, с каким удовольствием он наставлял и опекал Руссо в присутствии посторонних. Он и Руссо совершенно не подходили друг к другу. Крайняя нечувствительность и флегматичность самодовольного шотландского философа должны были действовать отталкивающим образом на раздражительного и чрезмерно чувствительного поэта; с другой стороны, невоздержные вспышки Руссо должны были быть мало симпатичны Юму, они казались ему ребяческими. Насколько они были чужды друг другу, видно, между прочим, из одного факта, который Руссо после разрыва с Юмом производил впечатление прочих "доказательств" от "предательства": когда Руссо однажды, в минуту сильного душевного волнения, со слезами бросился на шею Юму, тот в виде единственного ответа несколько раз успокоивающе похлопал его по плечу, повторяя: "Но, дорогой сэр, дорогой сэр!" Скептическому шотландцу подобная сцена была, по всей вероятности, в высшей степени неприятна.

Это несходство натур приносило с собой много такого, что должно было возбудить в Руссо, принимая во внимание его характер, недоверие к Юму.

Еще в бытность Руссо в Париже в тамошних салонах циркулировало письмо, которое якобы написал ему Фридрих, король прусский. Король предлагал знаменитому писателю прибежище в своей стране и кончал письмо следующим образом: "... Если Вы пожелаете, я Вам окажу добро; но если Вы будете упорствовать в отказе от моей помощи, то Вы не можете ожидать, что я стану об этом сообщать кому-либо. Если Вы продолжаете ломать себе голову над тем, как навлечь на себя новые несчастия, то я предоставляю Вам выбор: я король, я могу это Вам устроить совершенно так, как Вам это желательно, и, чего Ваши враги, конечно, не сделают, я перестану Вас преследовать, если Вы больше не ищете славы в преследованиях".

Это письмо нельзя назвать иначе, как неприличной и неуместной шуткой. Если даже допустить, что Руссо был более тщеславен и славолюбив, чем он сам полагал, то все же намек на то, что он просто для собственного удовольствия заставлял себя преследовать чуть что не по всей Европе и подвергался изгнанию то из Франции, то из Швейцарии, рисует автора письма мелочным человеком, исполненным зависти к славе Руссо и не способным видеть его величия и трагичности его судьбы. Этим автором был Гораций Вальполь, бывший тогда в большой моде в парижских салонах; на одном обеде, придя в игривое настроение, он сообща с другими литераторами сочинил это "потешное" письмо. Руссо увидал это письмо только в Англии. Даже нормальный человек в условиях, в каких находился Руссо, возмутился бы этой бессердечной насмешкой, насколько сильнее она должна была подействовать на чрезмерно возбужденного неврастеника, приходившего в крайнее раздражение по всякому ничтожному поводу. Он считал автором письма д'Аламбера, к которому относился с большим подозрением из-за его интимности с Вольтером, и был убежден, что и Юм приложил к нему руку. Это предположение не совсем было лишено основания; несомненно, что Юм знал об этом письме, и весьма вероятно, что он принимал участие в шутке51. Если это действительно так, то со стороны Юма, выражаясь мягко, было весьма некрасиво насмехаться за спиной Руссо над его несчастными обстоятельствами, между тем как в лицо ему он выказывал только восхищение, симпатию и расположение.) считал, конечно, Вольтера и его окружающих. По игре случая у Юма в Лондоне гостил сын доктора Троншена, который, как врач г-жи д'Эпине и Вольтера и как брат обер-прокурора, автора "Писем из деревни", был у Руссо в особом подозрении. Когда Руссо узнал об этом-он тогда был уже не в /1ондоне-для него больше не подлежало сомнению, что Юм держит руку его врагов.) сопровождении английского писателя Босвелля. Но Руссо хотел быть дальше от города и людей, хотел полного уединения. Ему представлялся выбор между различными местами. После некоторых колебаний он решил принять предложение некоего Девенпорта, приятеля Юма, предоставившего в его распоряжение небольшой замок в Дербишире. Там он мог чувствовать себя совершенно свободным: семья Девенпорта проводила там только несколько недель в году.

В марте Руссо и Тереза поселились на своей новой квартире. Имение лежало в великолепной местности, на склоне холма. Дом был устроен комфортабельно, как все дома в английских поместьях, и произвел на Руссо приятное впечатление. Прогулки в окрестных лесах, лугах и парках были красивы и разнообразны. Он приходил в восхищение от английского пейзажа, представлявшегося ему одним громадным парком, и от устройства имения; он ненавидел вылизанные чопорные сады в стиле Ленотра, ему нравился английский стиль, в гораздо большей степени оставлявший природу нетронутой.

Здесь было уединение, к которому он так стремился; по близости находилась только деревушка Вуттон; ближайший город лежал на расстоянии нескольких часов езды.

Все время года, которое Девенпорт проводил в городе, Руссо и Тереза приходили в соприкосновение только с деревенским пастором и одним, жившим неподалеку, господином, понимавшим по-французски. Один только раз их посетил какой-то землевладелец, имение которого находилось по соседству; Руссо был с ним чрезвычайно вежлив и любезен, как и всегда по отношению к новым, да и к старым знакомым, покуда они не вызывали в нем никаких подозрений. С молодой герцогиней Портландской, очень интересовавшейся ботаникой, он совершал длинные прогулки, во время которых они исследовали пышно произраставшие в сырой почве мхи и папоротники.

Но такие посещения были очень редки, большую часть времени Руссо и Тереза были одни. Климат был суровый; весна начиналась поздно, лето кончалось рано, и в течение долгой, темной, одинокой зимы им овладел враг, уже давно его подстерегавший: безумие омрачило его рассудок.

Условия домашней жизни его были весьма неудовлетворительны. Вполне понятно, что выдрессированные английские слуги смотрели на Руссо и Терезу, как на странную пару, и насмехались над ними. Что Тереза не могла с ними ужиться, тоже понятно. Она не привыкла иметь слуг; она всегда сама все делала в своем хозяйстве; зависеть от чужих слуг, с которыми ей приходилось объясняться жестами, было для нее невыносимо. Руссо писал ей наиболее употребительные, чаше всего встречающиеся в хозяйстве слова; но это не много помогало. Скоро начались ссоры между Терезой и слугами. Должно быть, Тереза сама подавала к ним повод, ее собственные нервы подвергались во всех отношениях большому испытанию, так как состояние Руссо сильно ухудшилось. Понятно, что бедная женщина чувствовала себя страшно одинокой, у нее было только одно желание: "ради бога, прочь отсюда, обратно во Францию"52.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Adblock
detector