В. Э. Вацуро «Готический роман в России» После 14 декабря 1825 г. Н. Бестужев

16 декабря 1825 г. арестованный вблизи Кронштадта капитан-лейтенант Н. А. Бестужев был препровожден в Петропавловскую крепость, закован в "ручные железа" и помещен в Алексеевский равелин. Впечатления суда и следствия, может быть, сказались в едва заметной скептической интонации, какой окрашен в повести побочный эпизод встречи с сенатором Д. О. Барановым (131-132); его кандидатура на совещании у Рылеева называлась, когда речь заходила о будущем временном правительстве16Источник: Литература Просвещения )- и тот же Баранов, в составе верховного уголовного суда, решал судьбу Бестужева, его братьев и товарищей. Баранов был еще из числа умеренных; он входил в состав того меньшинства, которое голосовало против смертной казни второму разряду государственных преступников; Бестужев, приписанный первоначально к этому разряду, осуждался на политическую смерть и вечную каторгу17. Едва ли не разговор его с будущим императором о законности и праве ("в том и несчастье lt;...gt; что вы все можете сделать; что вы выше закона: желаю, чтобы впредь жребий ваших подданных зависел от закона, а не от вашей угодности"18) отразился в повести в рассуждении о жертвах самовластья, не регулируемого законом: "Здесь лица бессильны, преступления их тайны; наказания безотчетны, и почему?.. Потому что люди служат безответною игрушкой для насилия и самоуправства, а не судятся справедливостью и законами. - Когда же жизнь и существование гражданина сделаются драгоценны для целого общества? Когда же это общество, строющее здание храма законов, потребует отчета в законности и

Бастилии, и Шлиссельбургов, и других таких же мест, которых одно имя возмущает душу?" (134).

Приговор последовал 10 июля 1826 г.; 7 августа Михаил и Николай Бестужевы были переведены в Шлиссельбургскую крепость, где провели более года - до 28 сентября 1827 г. 19

Герой "Шлиссельбургской станции" в 1824 г. смотрит в окно сквозь дождь на "стены и башни Шлиссельбургского замка" и думает о "вечном заключении несчастных жертв деспотизма" и об ожидающей его самого судьбе. "Я имею полное право ужасаться мрачных стен сей ужасной темницы. За мной есть такая тайна, которой малейшая часть, открытая правительству, приведет меня к этой великой пытке. Я всегда думал только о казни, но сегодня впервые явилась мне мысль о заключении" (137-138).

Те субъективные, личностные интонации, которыми окрашены эти строки, получат особый смысл, если иметь в виду, что автором "Шлиссельбургской станции" все это пережито и что, в отличие от рассказчика, он не предчувствует, а вспоминает. "Сентиментальное путешествие" Л. Стерна в английском издании, с описанием узника в Бастилии, читает герой; его читал и автор, именно в Шлиссельбурге. Сестра, сумевшая тайно переправить ему книгу, вспоминала потом, что он "вставил много из Стерна" в свою повесть20. "Узник Стерна, - записывает он свои впечатления, - еще ужаснее для того, кто читает его здесь в Шлиссельбурге. Воображение lt;...gt; писателя ничего не значит перед страшною истиною этих мрачных башен и подземельев!" (142). Это замечание - одно из самых выразительных случаев ретроспективы, созданной тюремным опытом шлиссельбургского узника; она наполнена реальными событиями и впечатлениями, литературными и историческими ассоциациями, в том числе и такими, которые вряд ли могли бы появиться в 1823-1824 гг. 21 Среди них были и ассоциации с готическим романом, как мы уже говорили, приобретшие особую актуальность во время следствия и суда.

* * *

"Воображение Стерна", слишком слабое перед реальностью "мрачных башен и подземельев", дополнялось воображением Радклиф.

Атмосфера тревожных ожиданий и предчувствий в "Шлиссельбургской станции", когда герою кажется, что крепость "уже обхватывает и душит" его "как свою добычу" (137), создается не без участия повествовательных средств готического романа.

В "Гибралтаре" (1824) Бестужев описывал полуразрушенный мавританский замок с подземными казематами, где томились жертвы инквизиции, - типичный хронотоп готического романа, - вне всякой, даже потенциальной связи с этим последним. Шлиссельбург, напротив, ме-тафоризирован; вокруг него создается зловещая атмосфера предощущения опасности. Как обычно в таких случаях, рассказывается легенда. порожденная "непросвещенным" суеверным сознанием - в данном случае сознанием жены смотрителя: узников Шлиссельбурга заживо хоронят в душных колодцах, где "ни встать, ни сесть, ни лечь", даже солдаты тюремной стражи здесь изнурены голодом и постоянным страхом. Герой сознает "нелепость" этих преувеличенных рассказов, но они рождают в нем беспокойство и тревогу. Ситуация традиционна для готического романа; она постоянно удерживается и в его рецепциях, начиная с самых ранних. В полном соответствии с жанровыми клише, с ней корреспондирует и пейзаж: контуры "замка" еле обозначаются в сгустившихся сумерках, ветер ревет "все сильнее и пронзительнее" (145). Это экспозиция сцен с "призраком", - и совершенно естественно, что и призрак, и самое имя Анны Радклиф проскальзывают в диалоге героя с прекрасной незнакомкой, предрасположенной к фантастическому:

"- Вы ничего не слыхали? - вдруг спросила меня, оторопев, незнакомка.)lt;...gt; "'Это ветер, - сказал я, - переменяет свои аккорды в трубе и щелях!"

- Станется, а может быть, это дух какого-нибудь страдальца, - сказала шутливо незнакомка, стараясь ободриться от своего страха, - здешние ужасы действительнее Радклиффовских.

- Вы, конечно, боитесь духов и привидений? - спросил я в том же тоне" (146).

Начавшийся между героями разговор о вере в чудесное довольно обычен для фантастических повестей 1830-х годов, где определяется антагонистическая пара скептик-защитник. У Бестужева, правда, оба собеседника относят ее к области "предрассудков"; незнакомка готова извинять ее как игру воображения, ссылаясь на "приятность страха" - эстетический аргумент, как мы видели, еще сентиментальной литературы. Рассказчик же занимает последовательно рационалистическую позицию. Отец его еще в младенческие годы отучил бояться; в зрелом возрасте он "имел случаи испытать, как неосновательны бывают слухи о чудесном", подхваченные суеверной молвой, и в доказательство рассказывает эпизод разоблачения мошенничества с домовым. Как мы говорили, эпизод этот, по свидетельству М. А. Бестужева, совершенно реален; реальны, по-видимому, и детские воспоминания, вполне соответствующие тому, что мы знаем о просветительских воззрениях А. Ф. Бестужева. Рассказ о "проделках домового" строится как история объясненного сверхъестественного: вначале описываются таинственные явления; раскрытие тайны отнесено в конец. Повествование ведется в полушутливом тоне; проказы мнимого домового носят совершенно бытовой характер; изложение прерывается, однако, громким звуком в соседней комнате, заставляющим слушательницу вздрогнуть: вслед за тем порыв ветра сотрясает дом и слышится опять "глухой, жалобный и тонкий голос". "Незнакомка побледнела - глаза ее безмолвно спрашивали меня.

- Это ветер, это дух бури воет в трубе, -сказал я, смеючись, и сел, поправляя огонь" (151). Рассказ продолжается: он достигает кульминации в сцене молебна, призванного избавить дом от нечистой силы.

"... Дьячок lt;...gt; раздув угли, подал lt;...gt; кадило, и только священник взял его в руки - вдруг оно вспыхнуло, будто порох, угли выбросило вон; на тарелку с водою посыпался песок, несколько поленьев полетело из-за перегородки в предстоящих - священник отскочил от ужаса..."

"Вдруг из трубы нашего очага посыпался на огонь также песок; мы встали - я смотрел вверх... пронзительный визг раздался- и вдруг с шорохом и шумом что-то покатилось по трубе, упало на огонь и засыпало его; облако пыли и золы покрыло нас, угли разлетелись по комнате... незнакомка вскрикнула и упала без чувств мне на грудь..." (152).

Схема: "страшный" рассказ (обычно вызывающий сомнение просвещенного слушателя) - перерыв повествования в момент нарастающего напряжения вторжением предвестия таинственных явлений (звуков, стонов, шорохов и т. п.) - ложное объяснение - продолжение рассказа - перерыв в кульминационной точке таинственным явлением, якобы верифицирующим суеверный слух, - очень типична для готической повествовательной техники.

Как в большинстве готических романов, у Бестужева объяснение таинственного совершенно рационалистично: проказы домового были мистификацией самой хозяйки дома; суматоху в доме смотрителя произвел аист, вместе с гнездом провалившийся в печную трубу, и от него же исходили жалобные стоны. Бестужев не строит свой рассказ как роман тайн, откладывая объяснение до развязки; он объясняет сразу, и в сочетании с подчеркнуто фактографичной манерой рассказа (чтобы слушательница видела "более смешную, нежели страшную сторону происшествия"- 153) это ставит готические мотивы в "Шлиссельбургской станции" почти на грань травестирования.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Adblock
detector