Великовский. Поэты французских революций 1789 — 1848 гг. «Народ — моя муза». Пьер-Жан Беранже

Великовский. Поэты французских революций 1789 - 1848 гг.
"Народ - моя муза". Пьер-Жан Беранже.

"НАРОД -МОЯ МУЗА"

П ЬЕР-ЖАН БЕРАНЖЕ)- хилый, обычно застенчивый мальчик, любивший тихонько сидеть в уголке, вырезывая из бумаги затейливые фигурки. Но на этот раз глаза его горели возбуждением. Сорок лет спустя, став, по слову его немецкого собрата-сатирика Генриха Гейне, "прославленным старшиной" европейских революционных поэтов, он вспоминал победный приступ королевской тюрьмы как самое заветное впечатление детства

То барабан бил сбор, то пушка грохотала...

По лицам матерей и жен мелькала тень.

Но победил народ; пред ним твердыня пала.

Как солнце радостно сияло в этот день,

В великий этот день!

"Четырнадцатое июля"

Пер. М. А. Михайлова45

Поэзия народного подвига с ранних лет вошла в жизнь Беранже, и будущий поэт, отнюдь не отличавшийся рвением в школьных классах, жадно и прочно усваивал уроки, преподанные революцией.) разойдясь с мужем, рано оставила сына на попечение деда-портного. Когда старика разбил паралич, десятилетний мальчик был отправлен к тетке в Перонну.) школьного клуба, составлять послания Конвенту в дни революционных годовщин; он досконально знал положение на фронтах, но когда поступил учеником к наборщику, не смог овладеть ремеслом из-за незнания орфографии. Особенно же он пристрастился к песням, которые нередко заменяли его школьным товарищам учебники, написанные при старом режиме.) в Париж с твердым намерением обратить его в свою роялистскую веру.) в тюрьму, а сын с легким сердцем покинул финансовое поприще. Переселившись в холодную мансарду, он засел за книги.)- с элементарных правил грамматики. Дни Беранже проводил в бесплатной читальне, а по ночам переписывал сочинения классиков. Больше всего его увлекали великие драматурги XVII в., из древних - сатирики Аристофан и Ювенал. Постепенно завязывались литературные связи; в 1805 г. удалось раздобыть первые заказы - один из издателей поручил ему пиshy;сать анонимные заметки под репродукциями с картин и статуй Луврского музея. Одновременно на грубом дощатом столе Беранже росла стопка листов, исписанных строками поэм.) себя императором Наполеоном, быстро усвоил замашки старой монархии и завел целый штат придворных льстецов, среди которых было немало сладкогласых рифмачей. Возвышенные трагедии и героические эпопеи поощрялись вновь: в античные костюмы можно было без труда вырядить и ноshy;воиспеченных герцогов и баронов, многие из которых совсем недавно ратовали за "равенство и братство", но теперь не могли вынести "вульгарной речи" бывших своих односельчан. Беранже отнюдь не ослеплялся этим мишурным блеском. Но на первых порах разделял господствовавшие в те годы вкусы, тем более что хранил воспоминания о героическом классицизме Мари-Жозефа Шенье и Давида. У себя в мансарде он упорно трудился над одами, эпопеями, пасторалями, назидательными сатирами. Очевидно, это у него выходило неплохо- брат императора Люсьен Бонапарт, сам грешивший стихами, принял его под свое покровительство, даже снабдил небольшой пенсией и особенно щедро -советами, рассчитанными на то, чтобы сделать своего протеже велеречивым певцом Империи.) не прельщала его "юную музу, вполне современную, совершенно французскую и уже успевшую возмутиться против мифологии, которой в то время злоупотребляли Делиль и Лебрен-Пиндар". После нескольких лет кропотливого подражательства рукопись целого тома упражнений в классическом стиле, с котоshy;рыми связывалось столько надежд, стала добычей самого беспощадного критика- огня в печурке мансарды. Облегченно вздохнув после столь решительной расправы с классицизмом, Беранже обратился к песне, в которой он уже давно, между делом, пробовал свое перо.) догматически охранявшуюся его эпигонами, избрать своей исключительной сферой песню, дотоле стараниями блюстителей-педантов ютившуюся где-то на задворках поэзии. Беранже одним из первых во Франции понял, что эпоха, открывшаяся революцией конца XVIII в., разбила вдребезги цепи академических поэтик, потребовав от литературы выхода на широкую дорогу народности.

"Если еще есть в мире поэзия, то я не сомневаюсь, что ее надо искать в народе", - позже писал поэт, приглашая своих собратьев по перу поразмыслить над призывом, с которым к ним обращается простолюдин: "Не моя вина, что я одет в жалкие лохмотья, что мои черты искажены нищетой, а иногда и пороком. Но в этих истощенных и истомленных чертах сверкает воодушевление мужества и свободы; под этими отрепьями течет кровь, которую я проливал при первом призыве отечества. Когда моя душа объята пламенем - тогда надо меня писать: тогда я становлюсь прекрасен".

Но черпать в источнике новой красоты ветхим осколком позолоченной кружки - значит никогда не утолить жажду. К человеку XIX столетия бессмысленно обращаться с речью, уснащенный мифологическими намеками и витийственными штампами. "Народ - моя муза", - заявил Беранже и дерзко спустил вдохновительницу своих трудов, поначалу тщившуюся парить вместе с небожителями над вершиной Олимпа, на грешную землю, населенную простыми смертными. Вместо сладкозвучной лиры он вручил ей бесхитростную шарманку уличного песенника. Выигрыш был огромен: на "низкий жанр" не распространялись бесконечные предписания пуристов, и поэт получал в свое распоряжение весь словарь родного языка, до сих пор на четыре пятых находившийся под строжайшим запретом. Избрав песню, Беранже с легким сердцем мог отправиться в школу словесности парижских предместий, где знали цену соленому галльскому словцу и лаконичности призыва; поучиться лукавству пародии и озорной мудрости гипербол у жизнерадостных мастеров Возрождения; под руководством Мольера и Лафонтена проникнуть в тайны простоты и ясности отшлифованного, очищенного от украшающих побрякушек слова; наконец, приобщиться к наследию фольклора, сокровища которого песня накапливала с незапамятных времен.

Еще в начале XVIII в. в Париже начали возникать кружки поэтов-песенников, собиравшихся раз в неделю в каком-нибудь кабачке или винном погребке. Сложной системе канонов, утверждавшихся классицизмом, они предпочли единственное правило песни - не быть скучной; кружки эти были названы "гогеттами" - от старого слова "goguer", что значило "пировать" и также "насмехаться, подшучивать",

При Империи в Париже существовала одна из таких гогетт - "Современный погребок". Это был вполне благонамеренный кружок, его собрания посещали даже академики, и глава его Дезожье, благосклонно встретивший новичка Беранже, категорически противился проникновению в песни каких бы то ни было политических намеков. Символ веры "Погребка" выразил один из его знатных посетителей, пропевший однажды песню с игривым рефреном: "Станем смеяться, петь, любить, пить - таковы четыре заповеди моей морали".

Беранже привлекала эта жизнерадостная непосредственность. Он тоже был не прочь воспеть прелести возлюбленной и чашу бодрящего искристого вина; прогуляться в сказочную страну обжор, где реки шампанского текут в сахарных берегах и куда нет входа педантам, постникам и святошам; посмеяться над незадачливым рогоносцем или рассказать анекдот о бурной молодости старушки, наставляющей своих внуков в искусстве веселиться. Но в песнях Беранже нет-нет да и проскальзывали такие ноты, каких не знала верноподданническая муза "Погребка": так уж у него выходило, что в дворцовых палатах люди непременно томятся от скуки, тогда как душевная щедрость и звонкий смех посещают лишь холодные чердаки, где обитают беззаботные оборванцы ("Беднота"). Правда, эти бедняки делают вид, будто не догадываются, что спать в мягкой постели ничуть не хуже, чем на соломе, но зато какой надежной броней против жизненных невзгод служит оптимизм неисправимым гулякам из песенок "Бедный чудак", "Как яблочко румян", "Deo gratias эпикурейца". Без него они бы пропали: ведь все беды - и проливной дождь, и долги, и кюре с его россказнями о дьяволе и адских мучениях - казалось, сговорились повергнуть их в уныние. Но не так-то просто их сломить - недаром в них течет кровь непокорных вольнодумцев и бражников, некогда восседавших за столом достославного Пантагрюэля, любимца старого мэтра Жана Рабле:

Два стула, стол трехногий,

Стакан, постель в углу,

Тюфяк на ней убогий,

Гитара на полу,

Швеи изображенье,

Шкатулка без замка...

Ой ли! Вот все именье

Бедняги-чудака.


Загрузка...