Вульф Л. Изобретая Восточную Европу Глава I Пересекая границу: путешественники XVIII века открывают Восточную Европу

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу
Глава I Пересекая границу: путешественники XVIII века открывают Восточную Европу.

послом его назначили потому, что его отец был военным министром Франции. Остановившись проездом в Берлине, молодой человек был принят в Потсдаме немолодым и к тому времени уже легендарным Фридрихом II Король заметил знак ордена Цинцинната на груди у Сегюра, память о его службе под знаменами Джорджа Вашингтона во время американской Войны за независимость.*

"Как могли вы столь надолго забыть все удовольствия Парижа, - спросил Фридрих саркастически, - в краю, где цивилизованность еще только в зачатке?" Такое снисходительное отношение к Америке было характерно для представлений того века об ареале цивилизованности, и оба собеседника, берлинец и парижанин, понимали, что реплика эта относится не только к пребыванию Сегюра в Америке, но и к его назначению в Санкт-Петербург. Век Просвещения полагал, что в России цивилизованность тоже только зарождалась в XVIII столетии, и за пять последующих лет Сегюру не раз предоставлялась возможность поразмышлять на эту тему. Он интересовался успехами цивилизации в отсталых странах и потому был готов пожертвовать удовольствиями, примириться с неудобствами - все ради того, чтобы лучше изучить края, которые у Фридриха вызывали лишь сарказм. "Какой путь вы изберете, чтобы ехать в Петербург, кратчайший" - спросил король. Самый короткий и удобный путь был по морю Прямой сухопутный маршрут шел вдоль побережья Балтики "Нет, Ваше Величество, - ответил Сегюр, - я хочу проехать через Варшаву, чтобы увидеть Польшу". В ответ на что Фридрих заметил: "Это занимательная страна".) лежали на одном сухопутном маршруте, и для него, и для других путешественников это подчеркивало их регионально-обособленную общность. В XVII веке существование морских торговых путей - арктического из Англии в Архангельск, балтийского из Голландии в Гданьск - мешало увидеть, что Польша и Россия были частью единого географического целого. В XIX веке железная дорога из Варшавы в СанктПетербург и из Варшавы в Москву являла связь между ними с настойчивой очевидностью. В веке же XVIII)"Свободная страна, где народ в неволе, республика при короле, огромный край, где почти никто не живет" Поляки отличные воины, но их армиям не хватает дисциплины. Польские мужчины отважны и рыцарственны, но твердостью характера, даже героизмом отличаются польские женщины, потому-то, насмешливо закончил Фридрих, "эти женщины - настоящие мужчины". Обсуждая "любопытность", бессмысленно-неупорядоченной Польши, где перевернуты все представления XVIII века об обществе, политике, демографии, даже рыцарственности и культурной роли мужчин и женщин, король использовал язык противоречий и парадоксов. Но противоречия и парадоксы были спутниками анархии, анархия же дала Фридриху повод предложить в 1772 году первый раздел Польши, позаботясь о том, чтобы кое-что перепало и Пруссии. Интересно, что Фридрих, явно претендовавший на остроумие в своих категорических суждениях о Польше, вовсе не пытался понять ее полнее, описать и объяснить ее подразумеваемую ущербность. Как ни странно, постичь Польшу можно было, только признав ее непостижимость, неразрешимую парадоксальность ее контрастов. У Сегюра, в отличие от Фридриха, не было в отношении Польши никаких далеко идущих политических замыслов, он даже публично назвал раздел 1772 года вопиющей несправедливостью. Тем не менее его любопытство породило путевые заметки, по духу и слогу замечательно похожие на суждения не покидавшего Берлин Фридриха. Более того, язык противоречий и парадоксов Сегюр использовал при описании не только Польши, но и России. Суждения прусского короля и французского дипломата о Польше и о России ознаменовали "открытие" Восточной Европы в XVIII веке. "Занимательность" Восточной Европы, ее несходство с Европой Западной, ее отсталость воспринимались как интеллектуальная проблема - проблема неразрешимых противоречий.) не мог бы выразиться так просто, так как сама идея Восточной Европы еще толком не сложилась, но только развивалась в умах и сочинениях подобных ему путешественников. В этом отчете о пятисотмильной поездке из Берлина в Варшаву замечательно то, насколько остро воспринимал Сегюр, что пересекает границу огромной значимости, хотя, в отличие от нас, он не мог объяснить значимость этой границы различиями между Западной и Восточной Европой.) сухие пески, пространные леса.)"Огромная страна почти полностью покрыта хвойными деревьями, вечно зелеными и вечно печальными, которые изредка сменяются возделанными долинами, рассеянными как острова в океане, нищее, порабощенное население, грязные деревни, жилища, лишь немногим отличающиеся от хижин дикарей, - все внушает мысль, что ты перенесся на десять столетий назад, к полчищам гуннов, скифов, венедов, славян и сарматов".) покинув XVIII век. Хотя Сегюр назвал вполне конкретную дату, десять столетий, и заметил, что в Польше "вновь оживают средние века", он как будто переместился из исторического времени в эпоху доисторических хижин и варварских орд, "сокрушивших своим весом последние обломки Римской империи". Чувствительность его, разгулявшись вовсю, окрашивала наблюдения, делая печальными даже деревья. Сегюр говорил Фридриху, что желал лишь "увидеть Польшу", но он не просто видел: под его взором пейзажи, которых не касались искусство и цивилизация, совершенно преображались. Он оставил позади "сцену" и открыл для себя "новое зрелище". Этим зрелищем была Восточная Европа, но он еще не знал, как ее назвать. Куда он попал, где ехал?) по суше превращалась в плавание по "океану". Сегюр выбрал сухопутный маршрут, а оказался в море. "Все в этой стране несообразно, - вторя Фридриху, писал Сегюр, - пустоши и дворцы, рабство крестьян и буйная вольность дворянства". Польша была "непостижимой смесью веков древних и новых, духа монархического и республиканского, феодальной гордыни и равенства, роскоши и нищеты". Глаз путешественника выискивал контрасты и составлял из обрывков наблюдений невообразимую смесь. В замке "огромное число слуг и лошадей, но почти никакой мебели - восточная роскошь, но никаких удобств". Зерна очень много, денег мало, и почти нет торговцев, кроме "бойкой толпы алчных евреев". Польское "пристрастие к войне" соседствовало с "отвращением к дисциплине". Сегюр, как и Фридрих, подчеркивал контрасты и противоречия, делавшие Польшу "занимательной" страной бессмыслицы и парадоксов, страной роскоши, где нет мебели.


Загрузка...