Дюма Александр (отец). Жизнь Людовика XIV. Фрагменты. Глава XLII. Взгляд на литературу, науки и изящные искусства эпохи

Дюма Александр (отец). Жизнь Людовика XIV. Фрагменты.
Глава XLII. Взгляд на литературу, науки и изящные искусства эпохи.

Глава XLII. Взгляд на литературу, науки и изящные искусства эпохи.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — — Литература и науки в Европе. — Успехи французской промышленности в этот период. — Статс- дамы двора. — Париж украшается новыми зданиями. — Успехи военных искусств. — Сухопутная армия. — Кавалерия. — Артиллерия. — Флот. — Семейство Луи XIV. — Дофин и его сыновья. — Побочные дети. — Граф Вермандуа. — Граф Вексен. — М- ль де Блуа. — Герцог Мэнский. — М- ль де Нант. — День короля. — Этикет его двора.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — природы. Корнель уже умер, и с ним погас последний отблеск испанской литературы во Франции; скипетр трагедии перешел к Расину, то есть к изяществу слога и подражанию греческим классикам, хотя нельзя не признать, что это подражание естественным образом теряет свою античную форму, дабы вполне соответствовать вкусам великого короля.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — веселости.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — у Федра, Эзопа или Пильпея, и таким образом составляется собрание басен, являющихся произведением тонкого и благородного ума.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — В 1669 году Боссюэ сочинил «Похвальное слово на смерть английской королевы», на которое смотрели как на непревзойденный шедевр, пока в 1670 году не появилась надгробная речь ее высочестйу, супруге герцога Орлеанского, скончавшейся на руках писателя. Эта речь довершила славу Боссюэ, поскольку никто и никогда не написал ничего подобного трем его надгробным речам.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — о себе много хорошого и много плохого, представляли собой остатки школы фрондеров.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — нежные выражения, обращаемые к г- же де Гриньян. Г- жа де Куланж пишет письма к де Севинье, которые можно читать и до, и после ответов.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — начинается она с любви Калипсо и Эвхарисы, а оканчивается критикой его деда. Действительно, гордящийся победами Сезострис и бедный, но надменный Идоменей могли быть сравниваемы с Луи XIV, проезжающим под триумфальными воротами, которые ныне называются воротами Сен- Дени и Сен- Мартен, и строящим Версаль, виновника разорения Франции; Протесилай же, этот враг великих полководцев, желающих составить славу государства, но вовсе не быть угодниками министров, был своего рода древним Лувуа, преследующим Тюрена и уничтожающим принца Конде. В Англии «Телемак» выдержал 14 изданий, чем в большой степени обязан именно этому мнению.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — причудливые «Максимы».

С 1654 года Паскаль издает собрание своих «Провинциальных писем», которые продолжил наш знаменитый историк профессор Мишле. Все знают успех «Писем» Паскаля.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — а посвященная Данжо заставляет Луи XIV улыбнуться.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — мемуары.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — песни, а почти все арии, которые пелись под аккомпанемент теорбы или гитары, были заимствованы у испанцев или итальянцев. 24 королевских скрипача представляли собой единственный во Франции благоустроенный оркестр.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — школа, был выше всех современных ему итальянских живописцев. Правда, Италия тогда погружалась в упадок, тогда как юная Франция производила на свет свои первые картины.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — построек, рассеянных по всей Франции; к чести эпохи нужно заметить, что ей удавалось величественное, и если Версаль не может сравниться с тем, что создали Мансар и Перро, то во всяком случае не уступают созданному впоследствии. Наконец, Кольбер основал в 1667 году Римскую академию живописи, а в 1671 году Парижскую академию архитектуры.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — ратуши, верхний карниз которой поддерживали две кариатиды, сделанные по рисунку Пюже. Бернини рассматривал скульптуры около четверти часа и потом сказал: «Зачем выписывать художников из Рима, когда во Франции есть человек, способный это сделать?» Бернини был прав — то, что он увидел, было достойно самой высокой похвалы. Вообще Версаль стал школой ваяния: искусные резцы Жирардона, Куазво и Косту оставили великолепные творения в мраморе и бронзе.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — Саль — Турцию. Наконец, астроном Галлей, получив звание командира королевского корабля, с точностью определил положение звезд и изменения показаний компаса на всех широтах. В 24 года Ньютон открыл исчисление бесконечно малых величин. Гевеций присылает из Данцига письмо, в котором излагает исследование Луны; Лейбниц, юрист и философ, богослов и поэт, оспаривает у Ньютона его открытие, подобно тому, как Америго оспаривал у Колумба его достижения. В Голштинии Меркатор разрабатывает картографию, являясь предтечей Ньютона в геометрии.

Италия пытается поддержать свою славу, но ее несчастье заключается в том, что она уже имела Данте, Петрарку, Ариосто, Рафаэля, Микельнджело, Тассо и Галилея, поэтому она только скромно произносит имена Чиабреры, Лаппи, Феликайи, Кассини, Маффеи и Бианкини.

Испания, которая со времен арабов не имела ученых, в которой после Лопе де Веги и Кальдерона не было поэтов, после Веласкеса и Мурильо — живописцев, а после Карла V и Филиппа II — королей, начинает преобразования, и Луи XIV знающий о бессилии Карлоса II, желает доставить одному из своих сыновей наследство Фердинанда и Изабеллы. Впрочем, Испания имеет Сервантеса и гордится Дон- Кихотом.

Не только в искусстве и науках Франция могла тогда соперничать со своими соседями. Во времена Кольбера каждый год ознаменовывался учреждением новой фабрики; если в царствование Анри IV и Луи XIII высококачественное сукно изготовлялось только в Англии и Голландии, то в 1669 году во Франции насчитывалось уже 44 000 ремесленников, а к 1680 году политика Луи XIV, платившего фабрикантам по 2000 за каждый новый станок, дала плоды и самое лучшее сукно стало изготавливаться в Аббевиле.

Шелководство также развивалось успешно, и тутовые деревья разводились по всей южной Франции; страна стала обходиться без иностранного шелка, и одна эта отрасль промышленности приводила в движение капитал на сумму почти в 25 миллионов, что сегодня составило бы около 80 миллионов.

Ковры, которыми украшались дворцы Франции, выделывались ранее исключительно в Персии и Турции; с 1670 года производимые в Ла- Савоннери ковры уже ни в чем не уступали восточным, даже превосходили по красоте и изяществу отделки.

Что касается кружев, то они во Франции вскоре стали выделываться не хуже итальянских и мехельнских. Для обучения французских мастериц были выписаны 30 кружевниц из Венеции и 200 из Фландрии; для начала в их ведение предоставили 1 600 девушек.

С 1666 года французские зеркальные стекла были не хуже венецианских, но Луи XIV хотелось превзойти их, и лет через 10 французские зеркальные стекла превосходят по величине, чистоте и красоте все европейские стекла.

Каждый год король ассигновал миллион франков на покупку произведений искусства и промышленности и делал из них что- то вроде лотереи. Такие лотереи были особым способом делать подарки придворным дамам, именно дамам, поскольку в 1673 году фрейлины были исключены из придворного штата. Луи XIV по собственному опыту знал, как мало заслуживали эти фрейлины носимое ими звание. Итак, 12 девушек были заменены 12 дамами, и двор немало выиграл, не скажем потому, что нравы улучшились, но соблазн устранился, а присутствие в Париже и Версале мужей и родственников дам служило увеличению блеска и величия двора.

Луи XIV принял столицу от Анри IV и Луи XIII плохо вымощенной, плохо освещенной и полной опасностей не только ночью, но и днем. В написанной в 1660 году сатире Буало утверждает, что в столице небезопасно ходить по улицам зимой после 6 вечера и летом после 9- ти. Луи XIV приказал вычистить и вымостить улицы; осветил город 5000 фонарями, поправил старые заставы, учредил две новые, а также пеший и конный патруль, основал особый магистрат для управления делами в столице, переименовав его потом в городскую полицию.

В царствование Луи XIV армия обретает регулярный характер, тогда как ранее вместо постоянных войск собирались ополчения. В 1667 году Луи XIV учредил конные заводы, ликвидировав постоянную нужду кавалерии в лошадях. Введя в употребление изобретенный Вобаном новый тип штыка, изменил характер действий пехоты, сделав ее основой войска. До Луи XIV не было и артиллерии как таковой и если французы иногда и бывали победителями на поле сражения, то причина заключалась главным образом в действиях кавалерии, подобно тому, как это было в древние времена рыцарства. Луи XIV, всегда заботившийся о благоденствии своего государства, основывает кроме того школы в Меце, Дуэ и Страсбурге; учреждает полк бомбардиров, чтобы употребить новое изобретение, которое сделается впоследствии одним из самых смертоносных; сформировывает гусарский полк, из которого составляет самый первый полк легкой кавалерии по образцу австрийских венгерцев; учреждает корпус инженеров, которые, будучи учениками Вобана, выстроят и поправят впоследствии 150 крепостей в королевстве; дает форму различным полкам; учреждает новое постановление относительно преобразования телохранителей королевского дома; повелевает двум ротам мушкетеров состоять из 500 человек, дает им форму, которая у них сохранилась до 1815 и 1830 годов; присоединяет роту гренадеров к каждому пехотному полку и учреждает орден св. Луи.

Итак, французская армия, которая в 1672 году удивила Европу своею численностью в 180 000 человек, по прошествии двенадцати лет, то есть в 1684 году, достигает уже 450 000 человек; в это число входит и флот. Эта армия находится под начальством сначала Конде, потом Тюренна и Люксембурга, сохранивших звания великих полководцев даже после войн Франции с Империей.

Источник: Литература Западной Европы 17 века —

Теперь, когда мы сделали обзор поэтов, ученых, художников, составивших славу века Луи XIV, и бросили взгляд на армию, на полководцев и адмиралов, составивших силу и могущество великого монарха, обратимся к семейству короля.

В описываемое нами время у Луи XIV есть законный сын, для которого он бережет свою корону; этот сын — принц Луи, в истории называемый великим дофином. Великий дофин, имевший своим воспитателем г- на де Монтозье, который в комедии Мольера «MisaИсточник: Литература Западной Европы 17 века — 16- м году, после своей первой кампании. Он был очень недурен собою и хорошо сложен, но в нем был один недостаток: он немного косил глазами. Своими шалостями и проказами граф сильно раздражал короля. Говорили, что будто свои худые качества он перенял от дофина, но то было клеветой, ибо дофин с детства своего имел тихий и скромный характер и никогда не любил повесничать. Итак, дофина обвиняли напрасно, и если молодой принц был развратен, то виновниками этого были кавалер де Лоррен и его брат, граф де Марсан. Как бы то ни было, Луи XIV долго не соглашался принимать графа Вермандуа, и когда вторая супруга его высочества, очень молодого принца любившая, воспользовалась родами дофина, чтобы поговорить о нем с королем, то тот отвечал ей:

— Нет, нет, сестрица, граф Вермандуа не довольно еще наказан за свои проступки!

Источник: Литература Западной Европы 17 века —

Что касается графа Вексена, то он умер в ранней молодости, на одиннадцатом году своей жизни; причина столь ранней кончины заключалась, как говорили, в том, что маленький граф слишком много занимался науками. Г- жа де Ментенон его не любила, и мальчик ей отомстил в последние дни своей жизни. Однажды, умирающий, он лежал в своей постели, около него находились его мать и тетка, г- жа де Тианж, до чрезвычайности его любившие; когда г- жа де Ментенон, его гувернантка, вошла в комнату и хотела сесть подле его кровати, мальчик, скрывавший до сих пор свою ненависть к этой женщине, высказал то, что у него давно таилось в душе. Поворотившись лицом к де Ментенон, он сказал:

— В продолжение всего того времени, что вы были моею наставницей, я всегда был вам покорен и во всем слушался вас; делал это я для того, чтобы показать, как я уважаю моих родных, которые дали вам при нас место. Однако тетушка моя Тианж, которую я люблю от всего сердца, ошиблась в своем выборе, и, против своего желания, обманула мою мать, уверив ее, что у вас прекрасный и добрый характер, на самом деле в вас нет ни того, ни другого. Не вы ли, скажите по чистой совести, советовали мне не любить мою добрую маменьку, которая осыпала вас своими благодеяниями? Низко быть неблагодарным, и я говорю при моей маменьке и при тетушке Тианж, что вы — неблагодарная женщина!

Источник: Литература Западной Европы 17 века — В то же время они предложили маркизе де Монтеспан пойти отдохнуть, на что она согласилась не иначе, как с условием, чтобы де Ментенон не оставалась при ее сыне. Все три женщины вышли из комнаты больного. Через два часа госпожа де Тианж возвратилась к своему племяннику, и он скончался на ее руках.

Смерть молодого принца сблизила на некоторое время короля с де Монтеспан, но это сближение было только состраданием — любовь не принимала в нем никакого участия.

Другими побочными детьми Луи XIV были, как мы уже говорили, три дочери — де Блуа 1- я, де Нант и де Блуа 2- я, а также два сына — герцог Мэнский и граф Тулузский.

О м- ль де Блуа 1- й, дочери от герцогини де Лавальер, мы можем сказать, что из всех побочных дочерей своих король любил ее более других. Все ее любили и уважали за всегдашнюю скромность и вежливость, а это, нужно заметить, составляло тогда большую редкость, в особенности при дворе. Она вышла замуж за Франсуа- Луи принца Конти, который после смерти Яна Собесского намеревался сделаться королем Польским. Этот принц вел самую распутную жизнь, что и стало, вероятно, причиною его ранней кончины.

Герцог Мэнский был любимцем короля и, в особенности, г- жи де Ментенон. Будучи еще грудным младенцем, он как- то однажды выпал из рук кормилицы и охромел. В тринадцать лет он обещал уже быть тем, чем стал впоследствии; никто так не был умен и никто так мало не сознавал своих достоинств как герцог Мэнский; он имел все те качества, которые дают право называться в свете милым и любезным человеком. Характер герцога чрезвычайно нравился де Ментенон, которая, будучи его наставницей, называла его своим любимым воспитанником, и герцог предпочитал госпожу де Ментенон даже своей матери.

При дворе распространялись слухи, и герцог Орлеанский их поддерживал, что герцог Мэнский будто бы сын не Луи XIV, а какого- то г- на де Терма, происходящего из одного с г- жой де Монтеспан дома.

Если придерживаться хронологического порядка, то после герцога Мэнского следует говорить о м- ль де Нант. Относительно ее также утверждали, что она не дочь Луи XIV. Некто Беттендорф, один германский дворянин, уверял, что она была дочерью маршала Ноайля. «Я сам был свидетелем, — говорит он, — как однажды ночью маршал украдкою пробрался в спальню маркизы де Монтеспан. Я заметил месяц и число, и ровно через девять месяцев родилась у де Монтеспан дочь, которую при рождении Луи XIV назвал герцогинею де Нант». Нельзя сказать, чтобы герцогиня была очень хороша собою, но имела наружность милую и приятную. Мало кто имел такую величественную осанку или танцевал с такой грацией, как герцогиня де Нант, несмотря на то, что она немного прихрамывала. В ней не было ничего, что могло бы не понравиться; а голос, улыбка, жесты и движения представлялись очаровательными. Она никого не любила, как по крайней мере думали, но всех обвораживала, и около нее всегда толпились поклонники, в один голос называвшие ее неприступной, ибо она никому из них не выказывала особенного благорасположения, стараясь быть со всеми одинаково милой и любезной. Подобно своему брату, графу Вексену, де Нант также ненавидела де Ментенон и всегда радовалась, если ей представлялся случай говорить о бывшей своей наставнице, то, что она о ней думала.

Что касается де Блуа 2- й и графа Тулузского, то в это время они были еще малы, и поэтому мы не можем ничего сказать об их характере. Впоследствии нам представится случай поговорить о них подробнее.

Смерть столь приближенных королю особ как граф Вексен, граф Вермандуа, королева и, наконец, Кольбер, произвела в короле большие перемены — его величество начал скучать, проявлять набожность и окружил себя строгим этикетом, однообразие в исполнении которого напоминало монастырские порядки. Мы позаимствуем подробности в том, как великий король проводил свое время, из « Ceacute;reacute;moИсточник: Литература Западной Европы 17 века — окна; обед был более или менее роскошным, смотря по тому, какие кушанья заказывал себе утром король, но если король не заказывал себе ничего особенного, то и тогда обед был изобилен и состоял из трех отличных блюд, впрочем без плодов, хотя Луи XIV вообще любил поесть хорошо. По накрытии на стол входили главнейшие придворные особы, а за ними все главные при дворе. Тогда камергер докладывал его величеству, что стол накрыт; король садился за стол, и ему прислуживал обер- камергер или камергер.

Очень редко его королевское высочество дофин, а впоследствии сыновья его присутствовали на этом одиночном обеде, но никогда король не предлагал им стула. Разумеется, то же самое было в отношении принцев крови и кардиналов. Принц Орлеанский нередко присутствовал при обеде короля, подавал салфетку и несмотря на то, что приходился королю братом, сам не садился. Спустя несколько минут после того, как он исполнял обязанность обер- камергера, король спрашивал его, не хочет ли он сесть. Его высочество делал тогда поклон, и король приказывал подать стул. Этот стул, вроде табурета, ставили позади короля, однако его высочество продолжал стоять до тех пор, пока король не говорил: «Брат, прошу вас садиться». Тогда его высочество садился и оставался сидеть до конца обеда; когда же король кушал последнее блюдо, он вторично подавал ему салфетку. Ни одна особа женского пола не приходила к королю в то время, когда он обедал, за исключением г- жи Ламотт, супруги маршала, которая сохранила эту привилегию по причине своего звания гувернантки детей королевского дома; она приходила очень редко, но лишь только она показывалась в дверях, ей тотчас подавали стул, ибо она имела грамоту на звание герцогини. Роскошные обеды были весьма редки, преимущественно в большие праздники или когда двор выезжал в Фонтенбло.

Поднявшись из- за стола, король направлялся в свой кабинет. В это время могли с ним говорить знатнейшие государственные люди, для чего его величество останавливался на несколько минут у дверей и только потом входил в кабинет. Исключая лейб- медика, за ним редко кто следовал, во всяком случае, кто этого хотел, тот должен был предварительно испросить позволение. Тогда король, с тем, кто его сопровождал, становился у амбразуры окна, а дверь кабинета закрывалась. В это время принимались также побочные дети и мог видеться с королем дофин, если последнему не привелось видеться с королем утром. Его королевское высочество входил и выходил через дверь галереи.

После этого король звал к себе своих охотничьих собак и кормил их сам из собственных рук, забавляясь с ними более или менее долго; затем он приказывал подать одежду и переодевался в присутствии нескольких придворных особ, которые впускались камергером в комнату; потом, тотчас после переодевания, король выходил через заднюю дверь в коридор, спускался по маленькой лестнице в Мраморный Двор, где садился в карету, которая обыкновенно подавалась ему с заднего крыльца. Во время движения от нижней ступени лестницы до кареты, всякий, кто желал, мог говорить с королем; то же самое было и при возвращении его во дворец. Король любил прогуливаться на открытом воздухе, и свежий воздух был для него скорее всего необходимостью, поскольку в противном случае у него начинала болеть голова. Он объяснял свою любовь к свежему воздуху тем, что его мать, Анна Австрийская, любила употреблять духи и ежедневно приказывала курить в комнатах благовонным спиртом, поэтому Луи XIV не терпел никаких духов, делая исключение только для флёрдоранжа. Вследствие этого придворные или приближенные к нему особы никогда не являлись во дворец надушенными, хотя употребление духов было тогда в большой моде. Эта потребность в свежем воздухе приучила короля и к холодной, и теплой, и даже дождливой погоде, и разве только совсем ненастное время могло удержать его дома. Прогулки эти имели разные цели: травлю оленей, стрельбу в зверинце или посещение работ. Иногда также король назначал прогулки с дамами и полдники в лесах Марли или Фонтенбло. Никто не сопровождал короля в прогулках, которые не объявлялись заранее, исключая тех, кто был занят в этот день на службе, или тех, кто имел своей обязанностью постоянно состоять при особе короля. Если король прогуливался в садах Версаля или Трианона, он один только был в шляпе, но в Марли всякий мог следовать за королем во время его прогулки, подходить к нему или удаляться от него; этот замок, где ослаблялись обычные строгости этикета, имел еще одну привилегию — выходя из него для прогулки, король обыкновенно говорил: «Шляпу, господа!» И тотчас все окружавшие надевали шляпы. Охота на оленей имела также свои особенности: по сделанному один раз приглашению мог приходить в другой раз всякий, кто хотел. В числе приглашаемых были и имевшие жалованные кафтаны голубого цвета, обшитые галунами, одним серебряным между двумя золотыми, и подбитые красной подкладкой. То же самое можно сказать и о карточной игре: первое приглашение давало право всегда принимать в ней участие. Король любил вообще большую, серьезную игру; в главном зале играли главным образом в ландскнехт, в других залах играли и в другие игры. Когда его величество возвращался с прогулки, то пока он шел от кареты до нижней ступени малой лестницы, всякий желавший мог к нему подойти. Входя в комнаты, он раздевался, и, надев другое платье, оставался в своем кабинете около часу. В это время имели право видеться с королем его побочные дети, а также и придворные служители. После этого, проходя через комнаты маркизы де Монтеспан, король отправлялся на половину г- жи де Ментенон, и по дороге всякий, кто желал, мог опять с ним говорить.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — эту переднюю, которая была чрезвычайно мала, позволялось входить только начальникам телохранителей; начальник телохранителей отворял дверь и говорил: «Королю подан ужин!» Через четверть часа его величество возвращался на свою половину и садился за ужин. В продолжение этой четверти часа служители делали осмотр, то есть пробовали хлеб, соль, осматривали тарелки, салфетки, вилку, ложку, ножик и зубочистку короля. Говядина подавалась согласно с церемониалом, который напечатан был в высочайшем указе 7 января 1681 года: если на стол короля подавались кушанья, приготовленные из говядины, то впереди несших блюдо должны были идти два телохранителя, привратник залы, хлебничий из дворян, главный дворцовый смотритель, смотритель кухни, а позади — двое оруженосцев, которым не дозволялось, как говорит Сен- Симон, и близко подходить к говядине его величества. Тогда Луи XIV, предшествуемый метрдотелем и двумя комнатными лакеями, держащими в руках большие свечи, входил в столовую и садился за стол; он осматривался вокруг себя и почти всегда находил собравшимися к нему на ужин сыновей и дочерей королевского дома и, кроме того, множество придворных особ обоего пола. Король приказывал принцам и принцессам занять свои места. По правую и по левую сторону стола стояли перед королем шесть служителей, ему прислуживавших и подававших чистые тарелки. Когда король хотел пить, мундшенк говорил во всеуслышание: «Пить его величеству!» Тогда старшие мундшенки делали поклон, приносили серебряный вызолоченный кубок и два графина, предварительно отведав воду. После чего король сам наполнял свой кубок, а старшие мундшенки, сделав вторичный поклон, уносили графины и ставили их на буфет. Во время ужина играла музыка; музыка играла всегда тихо, чтобы не мешать говорить, и словно аккомпанировала словам.

По окончании ужина король вставал и вместе с ним все присутствующие. Сопровождаемый двумя телохранителями и одним привратником, он проходил через залу в свою спальню. Войдя в спальню, король подходил к своей кровати» и облокачивался на ее спинку, что длилось несколько минут;

Источник: Литература Западной Европы 17 века — их жены и их мужья. Король принимал, сидя в креслах; по заведенному порядку в это время находились при короле его высочество принц Орлеанский и дофин; дофин, как и все прочие принцы, не имел права садиться; это право было предоставлено только брату короля и принцессам, с тою разницею, что первый садился в кресла, а последние на табуреты. После кончины первой супруги дофина, вторая его жена, в свою очередь, была принимаема в кабинете, как и первая. Что касается придворных дам и статс- дам, находящихся при принцессах, они ожидали в особенном кабинете, называемом кабинетом для совещаний, который был рядом с кабинетом его величества.

Около 12 часов король выходил из кабинета и принимался снова кормить своих собак. Возвратившись в кабинет и пожелав всем доброй ночи, он уходил в свою спальню, становился в проходе за кроватью, где брал молитвенник и молился как и утром при вставании. Это было время предварительного отхода ко сну; тут снова начинались большие и малые выходы, здесь снова представлялись его величеству высшие государственные люди с деловыми бумагами, докладами, проектами, записками и тому подобным. Это продолжалось недолго. Когда король отходил ко сну, то заранее ставилось на стол в его спальне кушанье и питье на ночь; его кресло ставилось у камина, на него клали халат и ставили возле него туфли. Цирюльник приготовлял туалет и гребенки; роскошной отделки подсвечник с двумя свечами ставился на стол перед креслами. Король подходил тогда к креслам, снимал с себя часы и четки и клал на стол; потом снимал ленту, камзол и галстук; эти последние принадлежности своего туалета он отдавал дежурному камер- юнкеру; после этого он садился, и камер- лакей вместе с каким- нибудь другим лакеем развязывали королю подвязки, между тем как два других гардеробных лакея снимали с него башмаки, чулки и панталоны; два пажа подавали туфли. В это время к королю подходил дофин и подавал ему ночную рубашку, которая предварительно нагревалась гардеробным лакеем. Камер- лакей брал подсвечник в две свечи, тот самый, который, как мы выше сказали, ставился на стол перед креслами; король сам назначал, кто из его вельмож должен был светить ему до его постели; потом, когда король делал свой выбор, привратник обращался к присутствующим и громко говорил:

«Господа, выходите!», — и находящиеся в комнате придворные чины выходили из комнаты.

Теперь король назначал платье, которое желал надеть на другой день, ложился в постель и делал медику знак, что он может подойти к его кровати и осведомиться о состоянии его здоровья. В это время камер- лакей зажигал или приказывал зажечь ночную лампу. Через несколько минут медик выходил из комнаты и с ним все лакеи. Дежурный камердинер оставался в спальне один, закрывал занавески кровати, тушил свечи и ложился на свою постель.

В те дни, когда король был болен или принимал лекарства, а это бывало почти всякий месяц, правила этикета изменялись. Король принимал лекарство в постели, потом отправлялся к обедне с обычными парадными выходами; дофин и особы королевской фамилии делали ему на несколько минут визит; по выходе их представлялись королю, в свою очередь, герцог Мэнский, граф Тулузский и г- жа де Ментенон. Г- жа де Ментенон садилась в кресла подле кровати; что касается дофина, то он, равно как и прочие особы королевского дома, всегда стоял. Один герцог Мэнский по причине своей хромоты садился возле кровати на табурет, но в том только случае, когда кроме г- жи де Ментенон и его брата в комнате никого не было. В эти дни король обедал в своей постели, а к трем часам пополудни придворным дозволялось входить к его величеству. Тогда король вставал и проходил в свой кабинет, где держал совет; после этого он обыкновенно уходил к госпоже де Ментенон и оставался у нее до ужина, подававшегося, как мы уже выше сказали, всегда в 10 часов.

Во время похода этикет изменялся сообразно с происшествиями, часы назначались по обстоятельствам; только совет собирался в одни и те же часы. Король кушал с теми только лицами, которые имели право на эту честь. Те, кто своими заслугами надеялись получить это право, просили об этом короля через посредство дежурного камер- юнкера; дежурный камер- юнкер сообщал им ответ короля, и на другой день они представлялись государю в то время, как он шел обедать. Тогда король, обращаясь к ним, говорил: «Господа, садитесь за стол!» Это приглашение, сделанное один раз, как и приглашение на охоту, не требовало возобновления. Впрочем, этого отличия удостаивались только потомственные дворяне, а личные заслуги не давали этого права: генерал Вобан в первый раз обедал с королем при осаде Намюра, между тем как полковники из потомственных дворян допускались к обеденному столу без всяких затруднений.

Из всех аббатов один имел честь обедать с королем — аббат де Грансе, который подвергал свою жизнь опасности, исповедывая раненых и воодушевляя войска. Духовенство никогда не было удостаиваемо этой чести за исключением кардиналов и пэров.

На лагерных обедах и ужинах все были в шляпах и считалось даже знаком невежества и неуважения, о чем вам тотчас сделали бы замечание, сидеть за столом с открытою головою; его королевское высочество дофин сам был в шляпе, и отличия ради один король сидел без головного убора. Когда король обращался к кому- нибудь из лиц, приглашенных к его столу, то тот должен был снять шляпу; то же самое правило относилось и к тем, которым дофин или принц Орлеанский оказывали такую же честь.

Король был всегда набожен; только раз он пропустил обедню, и это было в тот день, когда войска выступили утром из лагеря на приступ. Луи XIV строго соблюдал посты; он всегда говел на Страстной неделе Великого поста и постился не только в Пост, но и в большие праздники. Он причащался пять раз в год, в субботу на Страстной неделе в приходской церкви, а в другие дни — в своей часовне; этими днями были кануны праздников — Сошествия Св. Духа, Успения Пресвятой Богородицы, Рождества Христова и праздник Всех Святых. В четверг на последней неделе Великого поста король давал для бедных обед; во время поста он кушал один только раз в сутки, в полдень.

Источник: Литература Западной Европы 17 века — прикреплялась к воротнику рубашки; иногда весь костюм его был сшит из черного бархата; что касается королевских жилетов, то они имели разные цвета: красные, синие, зеленые и всегда вышитые золотом и серебром; никогда король не носил перстней, и если были на нем драгоценные камни, то разве только на бантах башмаков, подвязок или на тесьме шляпы. Вопреки обычаю предшествовавших ему королей, он всегда носил под камзолом голубую ленту; в праздничные дни лента была длиннее обыкновенной и унизанной драгоценными камнями, а стоимость ее составляла до 10 миллионов. Это соблюдалось очень строго, исключая Пост и говение, которые, впрочем, были отменены, когда королю исполнилось 65 лет, и совсем забыты, когда он слег в постель, с которой уже не встал.