Гончаров и его Обломов (Обломов Гончаров И. А.) — Часть 2

Но ведь эти фигуры и Не просятся в художественные перлы: на лайке своих кукол поэт не рисует ни синих жилок, ни Характерных морщинок. Цель их присутствия в романах ясна до обнаженности: то мысль поэта ищет Антитезы (Штольц, Аянов), то поэт вглядывается в мерцающий вдали огонек, стараясь разгадать его Очертания (Тушин), то план романа требует известного замещения (граф). Подлинности гончаровского творчества, по-моему, эти манекены не мешают; напротив, оттеняют ее. Гончарову было положительно чуждо обличительное, тенденциозное творчество: он не написал бы ни «Взбаламученного моря» 13, ни «Некуда» 14, ни «Бесов», ни даже «Нови» 15. В противоположность Тургеневу, который не мог допустить и мысли о том, что он, Тургенев, не понимает новых течений жизни, И Достоевскому, который чувствовал себя призванным пророком-обличителем современных недугов, Гончаров всегда запаздывал со своими образами именно потому, что слишком долго их переживал или Передумывал. За Райским, человеком 40-х годов, которого он выдал в 1869 г., он просмотрел 60-е годы, и В Марке дал какую-то наивную, почти лубочную карикатуру. Гончаров особенно любил рисовать симпатичные явления: как хороши его Фадеев, Обломов, Марфинька, Вера, бабушка. Райский, Захар, Матвей и насколько уступают им Тарантьев, Тычков, Полина Карповна, Марк. Зло ему вообще меньше удается в образах. Отрицательные явления жизни, животное или зверь в Человеке вызывают в поэтах разного типа совершенно различные отзвуки: для Достоевского Изображение зла есть только средство сильнее выразить исконное доброе начало в человеческой душе. Его поэтический путь — это путь водолаза: на отдаленных душевных глубинах, куда мы с ним Спускаемся, часто теряется самое представление о пороке — вы не различите порой в его психическом Анализе Свидригайлова от Раскольникова, Ивана Карамазова от Смердякова. Достоевский был особенно смел в изображении зла, и именно чтоб показать его исконное бессилие. Кому не бросалась в глаза его наклонность выставлять своих героев и героинь не только в самых Непривлекательных костюмах публичных женщин, убийц, шулеров и т. п., но придумывать специально Гнуснейшие положения, ядовитейшие козни и среди них заставлять людей с затемненной совестью Обнаружить присутствие высшего начала, бога в их душе. Вспомните сцену Дмитрия с Катериной Ивановной, Свидригайлова с Дунечкой. Другой путь — это известный путь от Ювенала 16 Персия 17 до Барбье 18, Пруса 19, Салтыкова. Он достаточно иллюстрирован, и я на нем не останавливаюсь. Третьим Путем шел у нас Писемский: пессимист и циник по натуре, он холодно и серьезно разбирает перед нами Все мелочное, завистливое в человеке, вещей душевный сор: это его не пугает, потому что он ничего Более и не ожидает встретить. Путь этот отмечен гением Золя. Четвертый путь имеет наиболее Представителей в Англии: это диккенсовский оптимизм с наказанным, обузданным злом, без всякой Грязи, с мягкой, вдумчивой обрисовкой характеров. К этому типу примыкало и творчество Гончарова.

Я уже говорил, что Гончаров был разборчив на впечатления. Душа его точно свертывалась от Прикосновения к темным сторонам жизни. Зато упорно и прочно нарастали в ней приятные впечатления, И из них медленно и грузно слагались его скульптурные образы. Это была осторожная, флегматичная И консервативная натура. Созерцатель по преимуществу, Гончаров и дорожил особенно обстановкой Созерцания: к новой жизни он не спешил, не ввязывался в мир непривычных ощущений, но зато Держался цепко за любимые впечатления; он бережно выбирал их из наплывающей отовсюду жизни, Созидал из них приятную для себя обстановку и углублял свой поэтический запас новыми Наслоениями. Под экватором и в светской гостиной — все равно — Гончаров ищет не новых ощущений: Он лишь соглашает свои привычные впечатления с новыми и смотрит, как это старое выглядит под Новым солнцем. В долгом плавании, среди беспрерывно сменявшихся горизонтов, Гончаров нигде Не дает необычному и изумительному затереть в душе близкое, покорить душу силой своей красоты и Оригинальности. Он цепко держится и на океане за свой русский мирок: дед, каюта, вестовой, Купающиеся матросы, щи. Вспомните, как легко и охотно переходит Гончаров от чужеземных картин К своим (он их всегда возит в сердце, и они у него вечно просятся под перо): пусть порой чуется вам и Насмешка, и поучение, а все же у берегов Англии кисть поэта с любовью рисует русский помещичий быт; Говоря об испанской лени, он вспоминает и русскую и рад бы их сочетать: что бы, мол, вышло? Или Припомните отрывки из его письма с мыса Доброй Надежды: «Смотрите, — говорили мы друг другу, — уже нет ничего нашего, начиная с человека, все другое: и человек, И платье, и обычай. Плетни устроены из кустов кактуса и алоэ: не дай бог схватиться за куст — что Наша крапива!..» И камень не такой, и песок рыжий, и травы странные: одна какая-то кудрявая, другая в палец толщиной, Третья бурая, как мох, та дымчатая. Пошли за город по мелкому и чистому песку на взморье: под ногами Хрустели раковинки. — «Все не наше, не такое», — твердили мы, поднимая то раковину, то камень. Промелькнет Воробей — гораздо наряднее нашего, франт, а сейчас видно, что воробей, как он ни франти. Тот же лет, те Же манеры и так же копается, как наш, во всякой дряни, разбросанной по дороге. И ласточки, и вороны Есть, но не те: ласточки серее, а ворона чернее гораздо. Собака залаяла, и то не так, отдает чужим, как Будто на иностранном языке лает. Или встречаются они с черной женщиной. В самом деле — баба. Одета, как наши бабы; на голове платок, около поясницы что-то вроде юбки, как у Сарафана, и сверху рубашка; и иногда платок на шее, иногда нет 20. Если требования в плане романа — это «сознательное» творчество, которого он так чурался, — натолкнут Его на чуждый мир, он вяло тянет нить романа и потом сознается сам (например, говоря о начале «Обломова» и «Обрыва»), что пришлось выдумывать, сочинять, и смиренно склоняет голову под Заслуженные упреки 21. От салонного разговора графа в «Обыкновенной истории» он рад перейти К деревенскому ужину с беседой о поросенке и огурце; от умных разговоров Обломова с чиновниками И литераторами — к лежанке Захара, которая уходит корнями, может быть, еще в детские впечатления. Его тяготит гостиная Беловодовой, но как развертывается художник, уйдя из этой гостиной в сад Татьяны Марковны Бережковой, на крутизны нагорного волжского берега, к Марфинькиным утятам, к желтоглазой Марине и деревенскому джентльмену Титу Никонычу, в котором он с любовью рисовал самый дорогой Образ из своего детства и юности. Но Гончаров был не только бессознательный, инстинктивный оптимист: оптимизм входил в его поэтическое Мировоззрение. Высказывать своих мыслей в отвлеченной форме Гончаров не любил. Он искал, чтобы эти мысли вросли в Образ.

Начнет писать критическую статью об игре Монахова в «Горе от ума» 22, а рука рисует абрис Чацкого; хочет высказать свое мнение о Белинском 23, а пишет его портрет. Зато действующие Лица Гончарова несомненно часто высказывают его мысли. В 1-й части «Обломова» герой разражается следующей тирадой против обличений в поэзии; разговаривает Он с литератором Пенкиным. — Нет не все! — вдруг воспламенившись, сказал Обломов. — Изобрази вора, да и человека тут же не забудь. Где же человечность-то? Вы одной головой хотите писать! — почти шипел Обломов, — вы думаете, что для Мысли не надо сердца. Нет, она оплодотворяется любовью. Протяните руку падшему человеку, чтоб Поднять его, или горько заплачьте над ним, если он гибнет, а не глумитесь. Любите его, помните в нем Самого себя и обращайтесь с ним, как с собой, — тогда я стану вас читать и склоню перед вами голову… — Сказал он, улегшись снова покойно на диван… Или дальше: — Извергнуть из гражданской среды! — вдруг заговорил вдохновенно Обломов, встав перед Пенкиным, — Это значит забыть, что в этом негодном сосуде присутствовало высшее начало; что он испорченный Человек, но все человек же, то есть вы сами. Извергнуть! А как вы извергнете из круга человечества, Из лона природы, из милосердия божия? — почти крикнул он с пылающими глазами. — Вон куда хватили! — в свою очередь с изумлением сказал Пенкин. Обломов увидел, что он далеко Хватил. Он вдруг смолк, постоял с минуту, зевнул и медленно лег на диван. Эти мысли теоретически развил потом Гончаров в статье «Лучше поздно, Чем никогда». Тонкая художественная работа приучила Гончарова быть осторожным и деликатным с «человеком», А его творчество прежде всего стремилось к познанию и справедливости. Лучшею характеристикой его Деликатного обращения с человеческой личностью могут служить «Заметки о Белинском». Рассказывает он, например, как Белинский напал на него из-за Жорж Санд. — Вы немец, филистер, а немцы ведь это семинаристы человечества! — Прибавил он. — Вы хотите, чтоб Лукреция Флориани, эта женственная страстная натура, Обратилась в чиновницу. Разумеется, Гончаров ничего подобного не говорил; он восставал только против сравнения Лукреции С богиней. Посмотрите рядом с этим, как объясняет Гончаров часто обидные парадоксы и резкие приговоры Белинского. Ему снился идеал женской свободы, он рвался к нему, жертвуя подробностями» впадая в натяжки И противоречия даже с самим собою, лишь бы отстоять этот идеал, чтобы противные голоса не заглушили Самого вопроса в зародыше. А вот воспоминания о спорах с Белинским: Я не раз спорил с ним, но не горячо (чтоб не волновать его), а скорее равнодушно, чтоб только вызвать его Высказаться, — и равнодушно же уступал. Без этого спор бы никогда не кончился или перешел бы в задор, На который, конечно, никто из» знавших его никогда умышленно бы не вызвал. Или вспомните, какою тонкой и дружеской кистью он обрисовал самолюбие Белинского: Как умно и тонко высказывалось оно [самолюбие] у Белинского — именно в благодарной симпатии к Почитателям его силы… 24 Но все это говорилось по поводу исключительной натуры. Заглянем; в среду людей более Обыкновенных.