Краткий пересказ повести Толстого «Иван Грозный»

Алексей Николаевич Толстой — большой мастер слова, вошел в русскую литературу как создатель исторического жанра. Его роман «Петр Первый» и драматическая повесть «Иван Грозный» создавались в тридцатые годы, когда в СССР шли массовые репрессии. Писатель хотел понять значение сильной власти, необходимости жестокости и террора, ее влияния на народ и суд истории. В далеком прошлом ищет писатель ответы на современные вопросы. Он хочет отгадать «тайну русского народа и русской государственности». Но вначале история «не поддается» пониманию писателя, и он лишь сводит все к параллелям.

Приходится изучать исторические материалы: «Слово и дело государево», документы «Раскольничьих дел XVIII века», фольклор. Все это открыло писателю язык эпохи.

Он стал мыслить и говорить языком людей, живущих в эту эпоху. Только тогда раскрылся писателю дух времени. Толстой пишет повесть «На дыбе», исторический роман «Петр Первый» и драматическую повесть «Иван Грозный». В это время Сталин дал команду к безудержному прославлению Ивана IV.

Ему нужно получить историческое подтверждение необходимости жестокости и тирании. Тотальное прославление Сталина требовало пафосного изображения палачей и профессиональных убийц из ближайшего окружения Ивана Грозного и в первую очередь Малюты Скуратова. Беззакония сталинского времени обосновывались с помощью исторических аналогий. Малюта Скуратов у Толстого — прежде всего резонер и апологет государственных усилий царя.

Именно Скуратов объясняет Басманову: «…царь ворота на хребет взвалил да понес… Ворота от града Третьего Рима, сиречь — от русского царства». И Малюта считает себя свыше обязанным помочь царю: «Единодержавие — тяжелая шапка… Ломать надо много, по живому резать… Митрополит Макарий взял с меня клятвенное целование: жену и детей своих забудь, о сладостях мира забудь, о душе своей забудь…

обрек на людскую злобу…» Именно Малюта настаивает на том, чтобы царь был последователен в своей жестокости: «…разворошил древнее гнездо, так уж довершай дело». Один его вид внушает ужас врагам государства.

Приходит Малюта в молельню у Старицких, где собрались представители оппозиции,— все пугаются, а он, разумеется, лишь строг и справедлив. Для того чтобы подчеркнуть обоснованность репрессий, драматург фабульно мотивирует бегство Андрея Курбского предварительным его сговором с гетманом Радзивиллом, который командовал войсками противника. И дело не в одном Курбском: он в драматической дилогии — лишь часть дворянской оппозиции, звено в цепи боярского заговора. В первой части дилогии Иван Грозный решает: «…боярскую неохоту буду ломать». Но Малюта Скуратов считает царя не совсем последовательным: «Государь доверчив, нежен, без меры горяч. И он тоже ведь обречен на людскую-то злобу».

Малюта служит дарю не за страх, а за совесть. Скуратов душит митрополита Филарета не по приказу царя, а по собственному разумению — берет грех на себя, так сказать, в видах государственной пользы.

Тем самым еще раз заявляет о себе писательское стремление не только оправдать Малюту перед судом истории и литературы, но и возвеличить его службу, им возглавляемую. Царь Иван в последний раз выходит к зрителю в момент военных неудач, однако его реплика, произнесенная под занавес, исполнена оптимизма: «Горит, горит Третий Рим… Сказано — четвертому не быть… Горит не сгорает, костер нетленный и огонь неугасимый… Се — правда русская, родина человекам…» Конечно, художник волен спорить и с приговорами истории, с литературной традицией, предлагать свое толкование.

Именно на этом пути можно в известном увидеть неизвестное, выйти на рубежи художественного открытия. В трактовке темы Ивана Грозного на эти рубежи автору выйти не удалось.

Толстой отступил от исторической истины. Чем больше работал писатель над дилогией, тем более схематичным становился образ царя. Толстой пытался возвеличить и реабилитировать образ жестокого самодержца, но писателя постигла неудача, так как он собирался грешить против истины. Алексей Николаевич Толстой создал свыше сорока пьес — параллельно стихам и художественной прозе, статьям и очеркам. Для театра он работал всю жизнь. А. Н.

Толстой дореволюционных и первых революционных лет — это прежде всего комедиограф. Его пьесы и водевили: «Нечаянная удача», «Насильники», «Касатка», «Нечистая сила» имеют «благополучный конец». Это говорит о радостном мироощущении драматурга, который не утратил его, даже пройдя через тяжкие испытания революции, гражданской войны, эмиграции. Тому доказательство — повести «Детство Никиты», «Граф Калиостро», комедия «Чудеса в решете».

Комедия повествует о том, что на «выигрышный билет девушки из провинции» Любы Кольцовой пал крупный выигрыш, а она долгое время про это не знает. Толстой отчетливо видит социальные конфликты и проблемы времени: тут и безработица, которая в эпоху НЭПа представляла собой серьезную трудность для советского общества, тут и персонажи — порождение НЭПа, и нелегкая жизнь вузовцев. Однако здесь, как и в дореволюционных комедиях писателя, господствует не «комедия нравов», а приемы фарса в соединении с традициями лирической комедии. Борьба вокруг выигрышного билета ведется неприглядными способами, неловкими и нелепыми: охваченные жаждой наживы обыватели терпят поражение столь же смешное, сколь и заслуженное.

Победа и симпатии автора отданы вузовцу Алеше и бесхитростной «девушке из провинции» Любе. «Чудеса в решете» — последняя из пьес Толстого, написанная в традициях «комедии о любви». Великие социальные потрясения оказывают на писателя мощное воздействие. С этого времени он начинает размышлять над проблемами истории, над судьбой отдельного человека и целого народа в процессе исторического развития.

Появляются пьесы «Смерть Дантона», «Заговор императрицы» и другие. В трагедии «Смерть Дантона» драматург показывает неотвратимость законов истории. Дантон был у истоков первой волны террора — теперь он его жертва. В 20-40-е годы писатель много энергии отдает созданию исторических драм: «На дыбе», «Петр Первый», дилогии об Иване Грозном. Создавая крупномасштабные образы Петра I и Ивана Грозного, автор стремится найти положительное, исторически перспективное решение проблемы народа и государства. Ведущий конфликт объединяет эти произведения, позволяя анализировать их вместе: царь-преобразователь, радея о судьбах государства, беспощадно ломает сопротивление ревнителей старины. В пьесе «На дыбе» Петр сокрушается: «Стрельцы, стрельцы, гидры Отечества.

Какой же им еще крови нужно, чтобы в разум вошли?» Таковы же и проблемы встают перед Иваном Грозным: «Думные бояре уперлись брадами в пупы, засопели сердито… Собацкое собранье!

…Нынче на меня легла вся тяга русской земли. Ее собрать и вместо скудости богатство размыслить.

Не короли мне страшны — Москва…» Но дело, разумеется, не только в прямом совпадении смысла реплик — драматические произведения о Петре и Иване Грозном сближаются между собой и в особенностях центрального конфликта: и тут и там в центре внимания борьба царя-самодержца с боярской оппозицией. Бояре противопоставляют сильной личности царя-самодержца слабого и безвольного человека, который должен быть послушным исполнителем воли тех, кто его подталкивает к трону.

Таковы царевич Алексей и Владимир Старицкий. В драматических произведениях 20-40-х годов, посвященных изображению государственной преобразовательной деятельности Ивана и Петра I, писатель сосредоточил внимание на выдающейся личности, берущей на себя всю полноту социальной и нравственно-психологической ответственности во имя государственного величия. При этом Толстой отмечает, что оба государя получили поддержку со стороны демократических слоев.

Иван IV слышит: «Батюшка, не тужи, надо будет,— мы поможем». А на призыв Петра I: «Порадейте, товарищи…», Федька отвечает: «Порадеем… » При всех достоинствах рассматриваемых пьес: живость диалогов, богатство языка, свободного от отяжеляющей архаики и вместе с тем воссоздающего аромат старины, есть в них общий недостаток — ослабленность, сглаженность драматического конфликта при изображении отношений царя и народа. В пьесе «Петр Первый» эти отношения идиллические, о чем говорилось и в критике тех лет. Окончательный вариант пьесы (а было три редакции) завершается на высокой мажорной ноте: заключен мир, царь-преобразователь предстает в ореоле имперского величия — единодержавный победитель на суше и на море, отец нации, наследник военной славы предков и ее продолжатель. Творческая история пьес о Петре свидетельствует о том, что путь писателя был нелегким, привел к значительным художественным потерям.

Но еще более сложной оказалась реализация замысла пьесы об Иване Грозном. Сталин дал сигнал к безудержному прославлению царя Ивана IV.

В таком социально-историческом контексте и соответствующей нравственно-психологической атмосфере Малюта Скуратов и его «товарищи по работе» оказывались эталоном государственной целесообразности. Тотальное прославление Сталина требовало патетического изображения палачей и профессиональных убийц из ближайшего окружения Ивана IV и в первую очередь Малюты Скуратова. Беззакония сталинского времени обосновывались с помощью исторических аналогий. Не принимая репрессий как человек, в качестве драматурга он несколькими годами спустя, уже в дни войны, сделал попытку обосновать их целесообразность. Для этого и понадобился образ Малюты Скуратова, служащего царю не за страх, а за совесть.

Конечно, художник волен спорить и с приговорами истории, с литературной традицией, но не должен идти против совести, как это сделал Толстой.