Мелихов А. Между цинизмом и безответственностью

Мелихов А. Между цинизмом и безответственностью

и писать и были свободны как от феодальных, так и от патриархальных предрассудков: мало кто считал справедливыми привилегии маркизов и герцогов или верил в русалок и домовых. И сегодня почти все убеждены, что в социальных битвах борьба ведется исключительно за материальные выгоды.) провести точную грань: страсти — это идеи в первоначальном развитии, заметил еще Михаил Юрьевич Лермонтов, попробуйте-ка отделить тот Терек, который воет, дик и злобен, от того, который смирно впадает в Каспийское море. Но старинное разграничение разума и чувства имеет в виду скорее всего другое: под разумом оно понимает ту часть нашей личности, которая занимается фактами внешнего мира — теми фактами, которые может наблюдать каждый, которые можно измерять и перепроверять. Владения же чувства сосредоточены в нашем внутреннем мире, который чувствуем только мы.)- однако в самых злободневных политических спорах — о коррупции или приватизации, о Чечне или Сербии — очень отчетливо звучат ноты то дьявольского цинизма, то ангельского прекраснодушия, хотя наше время принято считать весьма прагматическим. Но так ли уж это справедливо?)- мечты, фантазии, стремления… В эпохи же, полагающие себя реалистическими, ставится выше мир внешний, материальный: он-то якобы и диктует миру внутреннему его мнения, стремления и даже мечты и фантазии: реальность — это, мол, базис , а дух — только надстройка . Точно так же в эпохи романтические предпочитают верить, что, напротив, именно дух, свободная воля человека диктуют внешнему миру, каким ему следует быть: базис — это чувство.)- Октябрьской революции и второй мировой войны. Ленин был уверен, что главный мир — внешний, а в нем превыше всего экономика, производственные отношения; в истории есть не зависящий от нас ход вещей, а нам остается лишь понять его и присоединиться к нему. Гитлер же был убежден, что никаких объективных законов истории не существует и наш внутренний мир, порождаемая им воля не подчиняются реальности, а, наоборот, творят ее в согласии с собственной мечтой. И если катастрофическое столкновение двух этих односторонностей счесть финальной схваткой Разума и Чувства, сразу же захочется повнимательнее рассмотреть ее истоки, когда борьбу начинали два знаменитых (отнюдь не печально) пока еще не деятеля, а только писателя века Просвещения — Вольтер и Руссо.)- преуспевающего нотариуса, достигшего звания королевского советника, казначея и сборщика пеней Счетной палаты. В элитарной школе правоведения он учился вместе с отпрысками знатнейших французских фамилий, а еще совсем юношей был на равных принят в кружок Тампль , состоявший из испытанных вольнодумцев — либертенов — самого высокого разбора. Будущий Вольтер быстро усвоил тон этого кружка, где чтили только остроумие и наслаждение: Удовольствие — предмет, цель и долг всех разумных существ ,- писал молодой, да ранний Вольтер, быстро завоевавший известность изящными стихотворениями, изысканно воспевавшими радости жизни. Пафос здесь был неуместен: либертены презирали предрассудки , не слишком задумываясь, что на этих предрассудках покоятся их собственные привилегии.)- обычно из социальных низов — новые идеологи, настроенные уже не иронически, а патетически. Жан-Жак Руссо родился в Женевской республике (это сладкое слово — республика!), где наследники сурового Кальвина все еще продолжали считать театр греховным зрелищем. Чувствовать,- писал Руссо в своей прославленной Исповеди ,- я начал прежде, чем мыслить; это общий удел человечества . Оставшись без матери семейства, они с отцом, случалось, читали книги вслух ночи напролет. Любимым автором юного Жан-Жака сделался Плутарх. Беспрестанно занятый Римом и Афинами, живя как бы одной жизнью с их великими людьми, сам родившись гражданином республики и сыном отца, самою сильною страстью которого была любовь к родине,- я пламенел ею по его примеру, воображал себя греком или римлянином, становился лицом, жизнеописание которого читал; рассказы о проявлениях стойкости и бесстрашия захватывали меня, глаза мои сверкали, и голос звучал громко. Однажды, когда я рассказывал за столом историю Сцеволы, все перепугались, видя, как я подошел к жаровне и протянул над нею руку, чтобы воспроизвести его подвиг .)- поступок не слишком последовательный для мыслителя, превыше всего ставившего чувство, иной раз ставившего его и выше дела: Я всегда привязывался к людям не столько за добро, которое они мне сделали, сколько за то добро, которого они мне желали . Зато совершить опасный поступок, когда его вовсе не требует никакая реальная нужда,- это типично для романтика, мечтателя, старающегося прежде всего угодить своему внутреннему миру. В скитальческой юности Жан-Жаку пришлось побывать и учеником гравера, и мелким канцеляристом, и лакеем, и учителем-самоучкой музыки, и просто домашним учителем-самоучкой: Мягкостью своего характера я вполне подходил бы для этого занятия, если б моя вспыльчивость и бурные ее проявления не явились помехой. Пока все шло гладко, пока я видел успешность своих забот и трудов, я не щадил себя и был кроток, как ангел. Но я становился дьяволом, когда все шло не так . Благодаря уму и обаянию он не раз находил влиятельных покровителей, но всякий раз бросал карьеру ради детских фантазий-химер . Рассматривая нотные знаки, я часто находил, что они выдуманы неудачно ,- и вот у него уже готова собственная цифровая система: С этого момента я поверил, что судьба моя устроена, и… только и мечтал о поездке в Париж, не сомневаясь, что, представив свой проект в Академию, я произведу революцию в музыке… В две недели мое решение было принято и приведено в исполнение .) за тридцать Руссо прочел в газете Французский Меркурий объявление о конкурсе Дижонской академии Способствовало ли возрождение наук и искусств улучшению нравов . Вдруг я почувствовал, как ослепительный свет озарил мое сознание и множество новых мыслей нахлынуло на меня с такой силой и в таком беспорядке, что я испытал неизъяснимое волнение… Будучи не в состоянии дальше продолжать путь, я опустился под одним из деревьев; там я провел полчаса в таком возбуждении, что не заметил, как слезы лились из моих глаз, и, только поднявшись, обратил внимание, что перед моего пиджака совсем мокрый от слез. О, если бы я мог описать хотя бы четверть того, что я видел и чувствовал, сидя под этим деревом! С какой ясностью я мог бы показать все противоречия социальной системы, с какой силой мог бы я поведать о всех злоупотреблениях наших общественных институтов, как просто мог бы я доказать, что человек добр по природе своей и только благодаря этим институтам люди стали злыми! ) этих народов привела к тому, что никогда не знаешь, с кем имеешь дело. Изысканные Афины оставили нам памятники искусств и философии, а суровая Спарта — лишь предания о героических поступках. Но разве такие памятники менее ценны, чем мраморные статуи, оставленные нам в наследие Афинами? — восклицал Руссо. В великом Риме люди были добродетельны только до тех пор, пока не начали изучать правила добродетели,- изучать там нечего: достаточно углубиться в себя, прислушаться к внутреннему голосу совести, твердил Руссо и обрушивался на современных философов, которые встречают улыбкой такие слова, как отечество и религия, и предают поношению все, что священно для людей, и притом делают это лишь из духа противоречия: Чтобы вернуть их к подножию алтарей, достаточно зачислить их в разряд атеистов .)- нет, роскошь несовместима с добрыми нравами! С добрыми нравами несовместимо и распространение критериев, принятых в торговле, на нравственную сферу — у Руссо вызывали справедливый гнев уже и тогда нередкие попытки выразить ценность человека в деньгах: мы не должны позволять, чтобы экономическая реальность полностью диктовала нашей душе (другое дело — утопическая страсть вовсе не считаться с этой реальностью!).)Всемогущий Боже! — от имени потомков восклицал второй величайший писатель века.- Ты, в чьих руках наши души, избавь нас от наук и пагубных искусств и возврати нам неведение, невинность и бедность . В век Просвещения обрушиваться на просвещение… Но просветители на первых порах восторженно приняли это бичевание, полагая его лишь игрой ума. К тому же Руссо довольно скоро разъяснил, что вовсе не собирается кого-то звать назад к первобытным временам (Вольтер говорил, что от сочинений Жан-Жака хочется стать на четвереньки), да это было бы и невозможно при всем желании. Но, восторгаясь знаниями и красноречием, не нужно забывать о добродетели — об умении не только хорошо говорить, но и хорошо поступать, подытоживал Руссо.)Письмо к дrsquo;Аламберу о зрелищах . А пафос не терпит юмора, иронии, которыми так блестяще владел Вольтер. Добрые не поднимают злых на смех,- негодовал Руссо,- а уничтожают их своим презрением… Наоборот, насмешка — излюбленное орудие порока . Не лишено оснований… Но — один из крупнейших мыслителей двадцатого века, Анри Бергсон, показал, что юмор стремится вывести на свет всякую механическую повторяемость: если человек в беспрерывно меняющихся ситуациях продолжает твердить одно и то же, он становится смешон независимо от того, добродетелен он или порочен,- так что юмор осмеивает отнюдь не всякую добродетель, но лишь добродетель догматическую. Труднее возразить другому обличению пламенного Жан-Жака: проливая совершенно искренние и благородные слезы над несчастьями вымышленных людей, как часто мы спешим отвернуться от таких же страданий людей реальных, которые могли бы приобщить нас к своей беде или, во всяком случае, дорого обойтись нашей лени. Пожалуй, здесь имеет смысл вспомнить подзабытые принципы идеалистической эстетики: искусство творит идеалы. А идеалы — не буквальное руководство к действию, это скорее мечта о какой-то лучшей жизни, не дающая нам объявить высшей целью человеческого существования повседневные нужды реальности: борьба Разума с Чувством — это еще и борьба внешней выгоды с внутренней мечтой. И в борьбе этой не должна побеждать ни одна сторона: полное торжество выгоды — отвратительный и бесплодный цинизм, полное торжество идеала — опасный и бесплодный утопизм. Быть может, не осознаваемая нами заслуга искусства заключается в том, что хотя оно и не способно всех поголовно превратить в идеалистов, тем не менее оно не позволяет и всем поголовно превратиться в циников. Бичуя искусство за то, что оно возбуждает эмоции, не переходящие в дела, Руссо — в некотором противоречии с собой — не раз указывал на субъективные чувства как на важнейший источник истины. Попытки развязать сексуальную революцию — эту борьбу за равенство с животными — предпринимались еще тем научным мышлением, которое стремилось свести явления высочайшей степени сложности к явлениям более примитивным: с какой, мол, стати краснеть нам из-за тех потребностей, какими наделила нас природа, почему человек должен следовать не тем же законам, что животные? Не забавно ли,- разгневанно пожимал плечами Руссо,- что приходится объяснять, почему я стыжусь столь естественного чувства, когда самый стыд этот столь же для меня естествен, как и оно? Для него и в любви душевные переживания были дороже физических ощущений: Любовь, завершившаяся поцелуем руки, приносила мне, быть может, больше радостей, чем вы когда-нибудь испытаете от своей любви, начав по меньшей мере с этого .) властью, а не революционной ломки до основанья без лишних опасений, что будет затем. Эту политическую умеренность вспыльчивый Вольтер сохранил до конца дней, хотя личных унижений система нанесла ему немало. Будучи школьным товарищем, а в скором времени и литературным любимцем многих весьма знатных особ, он вообразил, что аристократия таланта в век Просвещения может стоять рядом с аристократией крови, а потому не ожидал, что его псевдоним с дворянским привкусом — де Вольтер — может сделаться предметом насмешек родового дворянства. А свой острый язык он так никогда и не научился долго удерживать на привязи — язык не раз доводил его до сумы изгнанника и даже до тюрьмы… После словесной стычки с кавалером де Роаном три или даже шесть лакеев кавалера публично погладили его палками по плечам. Вольтер вопил как сумасшедший , бросился за помощью к своим влиятельным друзьям — те сочувствовали, но вмешиваться не пожелали. Не умея фехтовать, молодой поэт послал вызов оскорбителю — тот уклонился: в ссоре с буржуа уклончивое поведение не угрожало его чести. В конце концов Вольтера ради его же блага заключили в Бастилию. Он там уже побывал раньше, но по более почтенной причине — из-за колких стихов в адрес самого могущественного человека Франции герцога Филиппа Орлеанского, регента малолетнего Людовика Пятнадцатого, прославившегося в веках легендарной государственной мудростью: После нас хоть потоп!

Вскоре Вольтера благодаря его влиятельным почитателям выпустили в Англию, где он быстро познакомился со всей британской умственной элитой. В сравнительно недалеком будущем Руссо тоже предстояло искать убежища в Англии, но — из-за своей болезненной подозрительности — он немедленно оказался в центре громкого скандала. Ему всегда было трудно с людьми: Застенчивый от природы, в молодости я иногда бывал смел, но в зрелом возрасте — никогда. Чем больше я видел свет, тем меньше мог приспособиться к его тону . Руссо бывал счастлив только в мире собственных грез: Странное дело, мои мечты становятся самыми приятными только в тот момент, когда мое положение наименее благополучно, и, наоборот, они наименее радостны, когда все улыбается вокруг меня. Моя упрямая голова не умеет приспосабливаться к обстоятельствам. Она не довольствуется тем, чтобы украшать действительность,- она желает творить. … Если я хочу нарисовать весну — в действительности должна быть зима; если я хочу описать прекрасную внешность — я должен сидеть в четырех стенах; и я сто раз говорил, что, если бы меня заключили в Бастилию, я создал бы там картину свободы . Даже удивительно, что столь страстным защитником бедняков сделался писатель, для которого внешние невзгоды были ничто в сравнении с бурями его собственного внутреннего мира: Никогда, ни в какую пору жизни ни нужде, ни корыстолюбию не удавалось заставить мое сердце расширяться от радости или сжиматься от горя . Скорее всего и чужая нужда меньше задевала его сердце, чем несправедливость: При виде любого несправедливого поступка или даже при рассказе о несправедливости, над кем бы и где бы ее ни совершили,- мое сердце так горит негодованием, как будто я сам являюсь жертвой . Более того: Личный интерес, никогда не создающий ничего великого и благородного, не мог зажечь в моем сердце божественных порывов, порождаемых только чистой любовью к справедливому и прекрасному .

Вольтер — особенно на склоне лет — не раз выступал против неправосудия, но он скорее всего и тогда признал бы главным злом несправедливости причиняемый ею материальный вред, а не оскорбление, наносимое ею нашей душе. Кипучие интересы Вольтера сосредоточивались все-таки большей частью во внешнем мире. В той же Англии он изучал все на свете от ньютоновой механики до британского политического устройства, что завершилось изданием Философских писем , в которых, по словам Пушкина, философия заговорила общепонятным и шутливым языком. Книга имела такой успех, что была приговорена к сожжению рукой палача, сильно преумножив доходы голландских издателей: за этот тамиздат любители запрещенной литературы во Франции были готовы платить любые деньги — под господствующую идеологию подкапывались далеко не самые бедные. В Англии же Вольтер издал окончательный вариант своей эпической поэмы Генриада , встреченной на его родине бурными рукоплесканиями,- Франции страшно недоставало собственного эпоса, собственной Илиады или Энеиды , которыми имели счастье обладать греки и римляне и без которых, как тогда думали, нация не может обрести полноценное существование. Генриада , как, собственно, и все серьезные вольтеровские вещи, была нацелена на активное вмешательство в реальность: в ней был воспет — в идеализированном, естественно, виде — просвещенный монарх Генрих IV, во имя государственного процветания проявивший мудрую терпимость к протестантам (гугенотам).)де Вольтер — в скором времени самым громким в Европе — трагедию Эдип , призывавшую забыть о личном во имя долга перед обществом,- культ приятного изящества в тюрьме окончательно сделался ему тесен: он уже стремился трогать и исправлять сердца — трагедию Вольтер называл школой добродетели. В годы придворного успеха он не жалел времени и даже какой-то части таланта на заказные поэмы-однодневки и такого же достоинства оды и мадригалы. Но и в дни благоденствия, и в дни гонений он еще более безжалостно разбрасывал и талант, и время на полемические памфлеты и комедии-однодневки, метящие в его многочисленных врагов, от чьих нападок он чрезвычайно страдал, продолжая, однако, усердно множить их число,- фернейский злой крикун , как однажды назвал его Пушкин. При этом Вольтер вовсе не считал правильным жертвовать собой: Нужно ударить и отдернуть руку ,- если противник явно неодолим. В итоге одних лишь вольтеровских псевдонимов насчитывается сто тридцать семь, а полное собрание сочинений подбирается к сотне томов. С таким багажом до потомства не доехать ,- шутил Вольтер, которому почитавший его Виктор Гюго впоследствии ставил в вину, что он слишком разбрасывался. Однако Вольтер был слишком от мира сего , слишком деятель, чтобы довольствоваться служением чистому духу, внутреннему миру. Но огромная часть его багажа до нас действительно не доехала . И не только блистательные однодневки. Его величественную Генриаду сегодня читают лишь профессиональные филологи да особые ценители старинного мастерства стихосложения. Повествовательность в поэзии сегодня вообще выглядит скучноватой, даже гениальный Евгений Онегин держится не столько сюжетом, сколько последовательностью лирических взрывов. Лучшие вольтеровские трагедии мало уступают классическим образцам Корнеля и Расина, но ведь и тех сегодня могут по достоинству оценить немногие — оценить красоту условного языка, масштаб и психологическую глубину конфликтов, мастерски вписанных в условные формы…

Уверенно доехали до двадцатого века, пожалуй, только безделки — писаные больше для забавы философские повести,- доехали и нашли своих продолжателей, сочинявших и сочиняющих невероятные приключения не для того, чтобы показать какие-то зримые, тонко отделанные характеры или какой-то достоверный мир, а только для того, чтобы построить наглядную модель некоего многосложного явления: этот ряд можно протянуть от Анатоля Франса до Виктора Пелевина. Правда, классики-французы виртуозно имитировали то стиль восточных сказок, то слог церковных легенд, а наши современники редко утруждают себя исканиями в области языка. Нынче вообще не принято разбрасываться , отличаться широтой интересов и познаний…

После сожжения Философских писем Вольтер около десяти лет прожил на границе Лотарингии в Сире, имении своей почитательницы и подруги, несчастливой в законном браке маркизы дю Шатле, занимаясь поэзией, театром, историей, философией, физикой, химией, биологией, математикой, геологией: нужно служить всем девяти музам — искать успеха у возможно большего числа дам, пояснял Вольтер. Маркиза же, божественная Эмилия , сетовала, что для спасения Вольтера от его самого ей требуется больше дипломатических способностей, чем римскому папе. К слову сказать, именно в Сире Вольтер написал Орлеанскую девственницу , изданную анонимно через двадцать лет и сразу же занесенную римским папой в индекс запрещенных книг (а в том же году за ее перепечатку были приговорены к каторге несколько типографских рабочих). Чтобы почувствовать всю кощунственность и сверхпикантность Девственницы , видимо, нужно до этого очень долго видеть ее героиню Жанну дrsquo;Арк предметом принудительного поклонения — иначе ирои-комическая поэма сия, как выражались двести лет назад, ощущается сильно затянутой, а юмор ее — несколько однообразным: святая раз за разом изображается то в одной, то в другой нелепой и неприличной ситуации — ну сколько можно?.. Сам же Вольтер разъяснял, что метил он не в реальную Жанну — мужественную деревенскую девушку, которую инквизиторы и ученые в своей трусливой жестокости сначала возвели на костер, а после объявили святой,- нет, его мишенью был только напыщенный миф. В России этот миф никому особенно не успел надоесть, но изящная вольтеровская фривольность — ее отблески легко разглядеть в стихах Пушкина, когда он хотел быть — неподражаемо, как нам кажется — игривым.

Я признаюсь — вечернею порой
Милее мне смиренная девица
Послушная, как агнец полевой;
Иоанна же была душою львица,
Среди трудов и бранных непогод
Являлася всех витязей славнее
И, что всего чудеснее, труднее,
Цвет девственный хранила круглый год.

Эти строки вполне можно принять за пушкинские, поскольку это действительно отрывок из Орлеанской девственницы в пушкинском переводе.)Опыте о нравах и духе народов начал изучать устойчивые, наследуемые социальные явления. Российская императрица Екатерина Вторая, называвшая себя его ученицей, именно из его Опыта… с изумлением узнала, что законы, обычаи, искусства для истории важнее, чем скоропортящиеся знаменитости и цари с их войнами; эта книга глубоко ее перепахала.) С волками жить — по-волчьи выть, примерно так объяснял он совершенно безбожную для нынешнего уха лесть, которой он не чурался уснащать свои письма к венценосцам. Так, Екатерину Вторую он объявлял выше легендарных законодателей Ликурга и Солона (Спарта и Афины, вместе взятые), но кое-чего этим и добился! Екатерина действительно освободила собственных и церковных рабов, не трогая частных владельцев,- в полном соответствии с программой Вольтер. Что, однако, не помешало Северной Семирамиде при первых же известиях о Французской революции объявить его сочинения вредными и наполненными развращением.) не только личным деспотизмом , но и страхом, что государственную перестройку легче начать, чем остановить в нужном месте, объясняется неизменное охлаждение к Вольтеру то одного, то другого монарха (хотя и характеры, конечно, нельзя сбрасывать со счетов: с одной стороны, привычку повелевать, с другой — давать волю язвительному языку в таких местах, где и стены имеют уши). После смерти маркизы дю Шатле Людовик Пятнадцатый на какое-то время приблизил Вольтера к своей особе, пожаловал ему придворное звание камергера (которого почти через век так и не был удостоен Пушкин), назначил придворным историографом, посодействовал его избранию во Французскую академию, но вскоре снова удалил от себя. А Вольтер попытался возбудить его ревность, наконец откликнувшись на многократные приглашения Северного Соломона , прусского короля-философа Фридриха Второго, чтобы вести с ним долгие и частые беседы, в промежутках нежно переписываться в пределах королевского дворца, а потом тайно уносить ноги и даже попасть под арест. Судьба заставляла меня перебегать от короля к королю, хотя я боготворил свободу ,- сетовал Вольтер, но судьбой была отнюдь не бедность: Вольтер умел зарабатывать деньги и умел ими распоряжаться; его судьбой были уважение к социальным порядкам и надежда их усовершенствовать. Вот Руссо, отрицавший всю цивилизацию целиком, на вершине первого успеха отказался от золотого шитья, белых чулок и тонкого белья и избрал профессию переписчика нот: Я не находил ничего более высокого и прекрасного, как быть свободным и добродетельным, быть выше богатства и людского мнения и довольствоваться самим собой .)Деревенский колдун отказался от аудиенции у короля: опасался и проявлений своего урологического недомогания, и своей застенчивости,- но ведь можно было объясниться письменно, изысканным почтительным слогом…)- полезным. Однако это было невозможно при отсутствии веса в обществе. Это было почти невозможно и при наличии веса, но все-таки только почти — за него-то и сражался Вольтер, которого называли то прелестным ребенком, то Философом с большой буквы и всегда — самым занимательным собеседником века. Вот уж кто чувствовал себя в социальной реальности как рыба в воде, вечно одной ногой в могиле, другой выделывающий прыжки ,- но никогда ни ногой не ступавший в сторону народных масс: он всегда обращался только к просвещенному слою. По мнению Виктора Гюго, Вольтер выступал против нетерпимости, олицетворяемой церковью, против несправедливости, олицетворяемой правосудием, и против невежества, олицетворяемого народом. Вольтер был против нетерпимости даже в борьбе с нетерпимостью. Много лет заканчивая письма призывом Раздавите гадину! , он разъяснял, что имеет в виду исключительно предрассудки: христианская религия — любви, и только фанатизм — вот истинное имя гадины — утопил мир в крови. На склоне дней обретя независимость на самом краешке Франции, чтобы в случае опасности ускользнуть в Швейцарию, Вольтер в своем Ферне воздвигнул церковь с надписью на фронтоне Богу от Вольтера . В своем философском словаре, в статье Атеист Вольтер писал: Несомненно, в цивилизованном городе бесконечно полезнее иметь скверную религию, чем не иметь ее вовсе. Но фанатизм еще хуже атеизма. Мудрые философы могут жить и без религии, но она необходима для черни . Вот уж кому была ненавистна идея Общественного договора , провозглашенная романтическим демократом Руссо, предлагавшим решать государственные вопросы голосованием: Вольтера ужасала одна только мысль, что голос образованного человека может быть равносилен голосу невежды. Руссо же верил, что лишь в не искушенных многознанием сердцах способна сохраниться добродетель: разум неизбежно порождает себялюбие. Вольтер доказывал существование Бога изощреннейшими рассуждениями о свойствах пространства — Руссо было достаточно чувствовать Бога в своем сердце: Вообще говоря, верующие делают Бога таким, каковы они сами; добрые делают его добрым, злые — злым; полные ненависти и желчи ханжи не видят ничего, кроме ада, потому что им хотелось бы всех осудить на вечную муку; нежные и любящие души совсем не верят в ад .)- то, что вызывает восторженное удивление. Любопытно, что примерно это же разделение Руссо считал основой соответственно мужской и женской психологии: у мужчин предметом речи должно быть то, что полезно, у женщин — то, что нравится; поэтому разбаловавшегося мальчика следует одергивать суровым вопросом: Зачем это нужно? , а девочку: Какое это производит впечатление? Из этого же разделения можно вывести обе главнейшие формы российского утопизма — первый отказывается от всякой морали, второй не признает ничего, кроме морали. Наступление первого было предсказано в Преступлении и наказании : если нравственно все, что полезно, то, конечно же, молодому благородному человеку нравственно убить мерзкую старушонку-процентщицу. Логика Раскольникова долго казалась преувеличением или даже клеветой на силы прогресса, пока наконец Ленин не заявил во всеуслышание и даже не без гордости: нравственно все, что полезно прогрессивному классу,- и осуществил все вытекающие отсюда выводы. Ленин всегда говорил как об особом достоинстве, что в учении Маркса нет ни грана морали — одна лишь чистая наука.) — не только над праведником, но даже и над преступником,- и если он даст этим чувствам волю, то немедленно приговорит к уничтожению практически все общественные учреждения: полицию, армию, правосудие, а заодно и все остальное, что приходится защищать с их помощью, прежде всего собственность. Если первый вид утопизма отказывается от всякой совести, то второй — от всякой ответственности за то, что происходит в мире. По отношению к реальности это именно безответственность, если даже в области духа утопическая мечта создает и гениальные плоды, как это было у Руссо и Толстого. Который, кстати сказать, в молодости прочел всего Руссо, все двадцать томов, включая словарь музыки. Я больше, чем восхищался им,- я боготворил его. В 15 лет я носил на шее медальон с его портретом вместо нательного креста. Многие страницы его так близки мне, что мне кажется, что я их написал сам . В молодости Льву Николаевичу нравились и насмешки Вольтера над религией, но — только в молодости.) вопрос: какой из этих культов более справедлив? Подобными вопросами недобрые дяди любят доводить до слез маленьких детей: кого ты больше любишь — папу или маму? Кого из них ты будешь спасать, если у тебя только один спасательный круг? Наше представление о справедливости в каждой ситуации должно рождаться в беспрерывной борьбе разума и чувства, и ни одна из сторон не должна быть заранее объявлена победителем: ответственности за решение никто и никогда не сможет снять с человека. Совершенно безмятежной совесть может быть лишь у того, у кого она вовсе отсутствует.)сердца — имя Руссо, то обнаружится, что ни тот, ни другой в своих суждениях о практической политике вовсе не были приверженцами культа, связанного с их именем. Вольтер в житейском понимании этого слова был практичным человеком. Несмотря на вспыльчивый нрав, время от времени вовлекавший его в ссоры и даже нелепые судебные тяжбы, он сохранял многолетние дружеские связи и полезные знакомства. И хотя в последние десятилетия жизни его богатство и славу ловко использовала его племянница, к которой он питал чувства более пылкие, нежели просто родственные, в целом он умел и обустраивать свой дом, и возделывать свой сад — буквально с пилой и садовыми ножницами в руках. За годы своего пребывания в Ферне он превратил этот нищий поселок в процветающую колонию.

Вольтер был очень мил и добр в обращении с теми людьми, которые окружали его: шутил со всеми и всех заставлял смеяться,- вспоминал Вольтера фернейской поры один его аристократический почитатель (нам, знающим облик Вольтера по гениальной статуе Гудона, даже трудно представить его милым и добрым).- Надобно было его видеть, оживленного блестящим и пламенным своим воображением; он рассыпал вокруг себя остроумие и веселость; всякий при нем находил себя и умным, и острым… Спешил на помощь ко всякому несчастливцу; строил дома для бедных семейств и был истинно добрый человек в собственном доме, добрый человек со своими людьми, добрый человек в своей деревне — добрый и в то же время великий .

А как же культ пользы, который как будто бы требует немедленного истребления всех социальных паразитов? От пути Раскольникова Вольтера хранило чувство юмора, прославленная его ирония, постоянно напоминающая: жизнь слишком сложна, чтобы можно было с уверенностью решить, чтоЂ безусловно полезно, а что бе зусловно вредно,- во всем есть оборотная сторона, из добра так часто проистекает зло, а из зла добро, что проследить и взвесить все эти взаимосвязи решительно невозможно. Бедность — это, конечно, плохо. Однако не будь бедных, кто стал бы выполнять необходимые, но малооплачиваемые работы? Если бы не было богатых и независимых (паразитов ), откуда бы взялись утонченность вкуса и бескорыстная независимость мысли: Он был богат, а следовательно, особенно мудр, ибо, ни в чем не нуждаясь, мог никого не обманывать . Не гордись, грозил пальцем Вольтер всем Мемнонам-утопистам, возымевшим безрассудное намерение отрегулировать свою жизнь до полной разумности: Ты будешь очень счастлив, если больше никогда не будешь строить глупые прожекты, как достичь совершеннейшего благоразумия .)Мир, каков он есть , подобно Жан-Жаку Руссо и духу Итуриэлю из этого рассказа, обдумывая приговор всей цивилизации — целому Персеполису ,- Вольтер вместе со своим здравомыслящим скифом Бабуком не решается нанести окончательный удар ни одному устойчивому социальному явлению: всюду мерзкое смешано с прекрасным или по крайней мере полезным. Война — непостижимые существа, как можете вы сочетать в себе столько низости и величия? Торговля, наживающаяся на людской прихоти — за счет этой прихоти живет сегодня сотня мастеров, именно она поощряет промышленность, содействует хорошему вкусу, товарообороту, изобилию . Писатели на званом обеде, спешащие поесть и наговориться: Они восхваляли две категории людей — покойников и самих себя , Каждый из них домогался должности лакея и хотел прослыть великим человеком ; их книги, эти залежи дурного вкуса, продиктованные завистью, подлостью и голодом, эти гнусные сатиры, где оберегают ястреба и раздирают голубка ,- и несколько истинных мудрецов , живущих уединенно и тихо: Вот люди, которых ангел Итуриэль не решится тронуть, разве что окажется совсем безжалостным . Даже богатства финансистов могут быть весьма полезны: Эти огромные тучи, напитавшись земной росою, возвращают земле то, что получают от нее . Даже алчность их постепенно перестает казаться чем-то возмутительным, ибо они алчны не больше других и притом полезны . Даже маги — священники, — если приглядеться, оказываются для чего-то нужны: они все же преподают одну и ту же нравственность . Не говоря уже о том, что среди них попадаются небесно чистые души .

В итоге здравомыслящий скиф представляет в небесную инстанцию небольшую статую из всех имеющихся металлов, всех сортов глины и из самых драгоценных и самых простых камней: Разобьете ли вы эту прелестную фигурку только потому, что в ней содержатся не одни лишь алмазы и золото? И небесная инстанция решает даже не помышлять больше об исправлении Персеполиса и предоставить миру оставаться таким, каков он есть , ибо если и не все в нем хорошо, то все терпимо . Искать не идеального, но терпимого — это чрезвычайно мудрая политическая формула.

А как же быть, когда из смеси добра и зла горькой вольтеровской иронией оказываются вымытыми все удачи? В знаменитом его Кандиде (тоже сожженном в Женеве рукой палача) смешны все, кто пытается дать какой-то окончательный ответ на вечные вопросы. Для чего создано столь странное животное, как человек? — А тебе-то что до этого? Твое ли это дело? — Но на земле ужасно много зла — Ну и что же? Когда султан посылает корабль в Египет, разве он заботится о том, хорошо или худо корабельным крысам? Несомненным остается только то, что надо возделывать свой сад,- работа отгоняет от нас три великих зла: скуку, порок и нужду .

Исследователи много спорили, означают ли слова о возделывании сада, что Вольтер призывал ограничиваться частной жизнью, не вмешиваясь в исторические процессы, в которых человек бессилен. Но сам Вольтер и до, и после Кандида продолжал вмешиваться в дела исторического масштаба, предпочитая сделать лучше мало, чем ничего. В Кандиде он скорее всего имел в виду то, что обрести душевный покой можно лишь в чем-то простом и выполнимом. И, только исполнив этот минимум, имеет смысл задумываться о большем.

В России, вечно шарахающейся от утопизма к цинизму и обратно, сегодня более чем достаточно иронистов, слепых на тот глаз, которым видят благородное и великое; достает и патетических пророков, безразличных к тому, во что обойдется миру их благородный гнев. Но нам так не хватает просвещенного вольтерьянства, умеющего любить высокое, глумиться над низким и не стремящегося разбить терпимое во имя невозможного. Зато делать максимум возможного. А о невозможном не слишком задумываться.

Правильно ли последнее — очень большой вопрос. Лев Толстой говорил, что, если даже ветер и волны — материальные обстоятельства — не позволяют плыть в нужном направлении, все равно не следует выбрасывать компас — идеал. Но устремляться к нему, вовсе не считаясь с ветром и волнами…

Незадолго до смерти Вольтер вернулся в Париж как триумфатор. В театре Комеди Франсэз на представлении его последней трагедии Ирина ему устроили сверхкоролевское чествование. Он был растроган и все-таки заметил, что это же устроили бы и для Жан-Жака.

После всех ядовитых стрел, выпущенных в католическую церковь, перед смертью Вольтер все-таки исповедовался — надо соблюдать обычаи страны, в которой живешь: Если бы я родился у берегов Ганга, я бы умер с коровьим хвостом в руке . Тем не менее парижский архиепископ запретил его погребение, и его набальзамированное тело в халате и ночном колпаке отвезли в карете в далекую, по французским меркам, Шампань и предали земле. Сразу же после похорон пришел запрет хоронить его: вольтеровская терпимость все-таки была сочтена нетерпимой.

Когда грянула Великая французская революция, Людовик Шестнадцатый вспомнил опять же Вольтера: Вот кто погубил монархию! И был в какой-то мере прав: подрывать предрассудки всегда означает отчасти подрывать и устои.)- в Пантеон. Там его прах встретился с прахом его недруга Руссо. Одна из самых кровавых и разрушительных революций в истории человечества признала их обоих своими отцами, хотя ни тот, ни другой ее не желали. Смех Вольтера разрушил больше плача Руссо ,- заметил мудрейший Герцен, но он не дожил до катастроф двадцатого века. Разрушительным у Руссо оказался не его плач , а его пафос, не подтачивание чужих идеалов, а провозглашение собственных.

Умение Вольтера ладить с сильными мира сего Руссо называл придворной изворотливостью, создание им театра в Женеве — развратительством, хотя всегда продолжал чтить его талант: Из всех моих прежних чувств к вам в сердце у меня осталось только восхищение, в котором нельзя отказать вашему прекрасному дарованию, и любовь к вашим произведениям . Вольтер же считал Жан-Жака с его вечными крайностями опасным безумцем. Защищаясь от его нападок, Вольтер мог даже серьезно повредить ему, но в трудную минуту все-таки предложил Руссо убежище (от которого тот отказался). Руссо считал, что и Кандид метил в него, ибо в полемике с Вольтером он настаивал на том, что Бог создал мир прекрасным и лишь человек его испортил.

В собственной жизни Руссо был столь непрактичен, что более чем кто-либо имел основания считать, что люди отравляют себе жизнь сами. В спутницы он избрал некрасивую бедную девушку (вдобавок покорную своему алчному, малоприятному семейству) единственно из-за того, что она служила предметом насмешек, и лишь через много лет позволил себе мысленно посетовать, что у них с его дорогой Терезой недостает общих предметов для беседы: одно лишь чистое сердце так и не позволило ей прочесть хотя бы те произведения супруга, которыми зачитывались светские дамы и в обманы которых влюблялась пушкинская Татьяна. Даже сделавшись одним из знаменитейших писателей Европы, Руссо находил крышу над головой благодаря покровительству аристократических поклонников и поклонниц и всегда сам же разрушал временный покой своей невероятной ранимостью, мнительностью, а то и влюбчивостью. Часто, впрочем, и простодушием. Однажды, оскорбленный нарастающим безверием, он вздумал изобразить свои нежные чувства к Богу и Божьему миру, не стесняя себя догмами: Я не знаю другого, более достойного способа почтить Божество, чем этот немой восторг, возбуждаемый созерцанием Его творений и не поддающийся выражению при помощи определенных действий . К его изумлению, ему пришлось спасаться бегством из страны в страну, чернь забрасывала его камнями, церковные чины требовали для него чуть ли не костра… Это были не шутки: после покушения душевнобольного Дамиена на жизнь Людовика Пятнадцатого была допущена смертная казнь для авторов, издателей и покупателей произведений, посягающих на религию, короля и общественный порядок.

При всем этом Руссо и в теории не считал нужным как-то обуздывать свои мечты: его дарование, верил он, рождено не столько искусным пером, сколько благородным энтузиазмом. Он всегда творил в состоянии какого-то экстаза, шла ли речь о чувствах влюбленных или о социальных несправедливостях. Вот уже не в первой молодости им овладевает грусть, что он, имея такое чувствительное сердце, созданное для дружбы и любви, так и не вкусил этих радостей в полной мере: Я плакал, и мне было отрадно давать волю слезам . Невозможность овладеть реальными существами толкнула меня в страну химер; не видя в действительности ничего, что было бы достойно моего бреда, я нашел ему пищу в идеальном мире, который мое богатое воображение скоро населило существами, отвечавшими потребностям моего сердца… В своих непрерывных восторгах я упивался бурными потоками самых восхитительных чувств, когда-либо наполнявших сердце человека. Совсем забывая о человеческом роде, я создал себе общество из существ совершенных, божественных как своей добродетелью, так и красотой . Так в слезах и восторгах рождался сентиментализм Новой Элоизы . Я не допускал ни соперничества, ни ссор, ни ревности, потому что всякое тягостное чувство дорого обходится моему воображению, и я не хотел омрачать эту радостную картину ничем, унижающим природу . И успех Элоизы оказался неслыханным. Несмотря на многократные допечатывания, книг не хватало, и торговцы выдавали их напрокат по двенадцать су в час. Публика буквально рыдала. И хотя Вольтер нашел роман глупым, мещанским, бесстыдным и скучным, на протяжении века Разума Новая Элоиза была издана более семидесяти раз, а Кандид только пятьдесят. Спрос на чистые слезы был пока что выше, чем на смех сквозь слезы.

И, предавшись негодующему социальному состраданию, экстатическая натура Руссо немедленно породила собственный умственный мир, простой и превосходный порядок , которого он не мог созерцать без восхищения: Вскоре, углубившись в него, я стал видеть во взглядах наших мудрецов только заблужденье и безумство, в нашем общественном строе — только гнет и нищету; обольщенный своей глупой гордостью, я считал себя призванным уничтожить все эти авторитеты .)Рассуждение о происхождении неравенства среди людей , разумеется, не могло спокойно рассуждать о достоинствах и пороках частной собственности: простой и превосходный порядок не должны были омрачать никакие пороки. Первый, кто, огородив участок земли, сказал: это мое, и нашел людей достаточно простодушных, чтобы этому поверить, был истинным основателем гражданского общества. От скольких преступлений, войн, убийств, от скольких несчастий и ужасов избавил бы род людской тот, кто крикнул бы подобным себе, вырывая колья и засыпая ров: берегитесь слушать этого обманщика, вы погибли, если забудете, что продукты принадлежат всем, а земля — никому . И сколько же войн, убийств, несчастий и ужасов принесли те, кто вырвал эти колья и засыпал рвы…

Изгоняя из своего внутреннего мира все, что может омрачить идеальную мечту, Руссо не стал также разбираться, какие стеснения человеческой свободы необходимы, а какие можно бы и устранить; в своем Общественном договоре он припечатал все государства разом, не вдаваясь в подробности: Человек родится быть свободным — и везде в цепях! Надо заметить, что для самого Руссо были невыносимы даже минимальные ограничения: Я люблю заниматься пустяками, браться за сто дел и ни одного не кончать; идти куда глаза глядят, ежеминутно изменяя направление; следить за полетом мухи; стараться передвинуть каменную глыбу, чтобы посмотреть, что под ней; горячо приняться за работу, требующую десятилетнего труда, и через десять минут без сожаления бросить ее; наконец целый день бездельничать и во всем следовать лишь минутному капризу . В сравнении с этой праздностью ребенка всякая систематическая работа покажется оковами…

Но Руссо, конечно, понимал, что любая совместная деятельность требует подчинения всех участников какой-то единой воле. Хорошо, но пускай тогда эта воля будет их же собственной, то есть Общей Волей. Эту идею — подчинение всех людей единой воле (пускай даже воле большинства) — некоторые исследователи называют основополагающей мыслью государственного тоталитаризма, и против этого трудно что-либо возразить. Можно только еще раз подчеркнуть, что в своих практических суждениях Руссо не посягал на устоявшиеся порядки. Он говорил, что испорчены не столько те народы, у которых законы плохи, сколько те, кто презирает свои законы. Воспевши Общую Волю народа, он проклинал бестолковую, алчную, подстрекаемую смутьянами чернь . Обсуждая самые робкие побеги демократии — не следует ли окружить короля выборными советниками? — Руссо был предельно осторожен: если бы даже преимущества новизны были бесспорны, кто дерзнул бы поколебать те формы, которые складывались тринадцать веков?)химерах , Руссо начинал уважать исторически сложившиеся учреждения. Другое дело, что подробности реальной жизни не вызывали в нем таких сильных чувств, как фантазии: Бытие конечных существ столь бедно и столь ограничено, что, когда мы видим только то, что есть, мы никогда не бываем тронуты. Химеры — вот что приукрашивает действительные предметы, и если воображение не придает прелести тому, что на нас действует, то скудное удовольствие, получаемое от предмета, ограничивается зрением, а сердце остается всегда холодным .

Вот, собственно, в чем и разгадка, отчего Руссо так необуздан в своих социальных трактатах и так сдержан в практических советах: его трактаты были художественными произведениями, творившими прекрасные идеальные миры. И понимать их, а тем более переносить их в жизнь буквально, как это делали те, кто считал себя его учениками,- величайшая примитивность.

Именно об этой примитивности, которая не знает иронии и сомнений, которая все понимает буквально и стремится воплотить в точности, как грезилось, не пугаясь никаких несчастий и ужасов — Раздавите гадину! — это Вольтер писал именно о ней. И эта гадина всегда у порога: как все серьезные социальные явления, напористая примитивность тоже бессмертна. Будем бдительны!