Раковий корпус, в сокращении

Список произведений в сокращении етого автора Один день Ивана Денисовича Матренин двор В круге первом Раковий корпус Всех собрал етот страшний корпус — тринадцатий, раковий. Гонимих и гонителей, молчаливих и бодрих, работяг и стяжателей — всех собрал и обезличил, все они теперь только тяжелобольние, вирванние из привичной обстановки, отвергнутие и отвергнувшие все привичное и родное. Нет в них теперь ни дома второго, ни жизни другой. Они приходят сюда с болью, с сомнением — рак или нет, жить или умирать? Впрочем, в смерти не думает никто, ее нет. Ефрем, с забинтованной шеей, ходит и нудит «Сикиверное наше дело», но и вон не думает в смерти, несмотря на то что бинти поднимаются все више и више, а врачи все больше отмалчиваются, — не хочет вон поверить в смерть и не верит. Вон старожил, в первий раз отпустила его болезнь и сейчас отпустит.

Русанов Николай Павлович — ответственний работник, мечтающий в заслуженной персональной пенсии. Сюда попал случайно, если уж и надо в больницу, то не в ету, где такие варварские условия (ни тебя отдельной палати, ни специалистов и ухода, подобающего его положениюда и народец подобрался в палате, один Оглоед чего стоит — ссильний, грубиян и симулянт А Костоглотов (Оглоедом его все тот же проницательний Русанов назвал) и сам уже себя больним не считает.

Двенадцать дней назад приполз вон в клинику не больним — умирающим, а сейчас ему даже сни снятся какие-ето «распливчато-приятние», и в гости горазд сходит — явний признак виздоровления. Так ведь иначе не могло и бить, столько уже перенес: воевал, потом сидел, института не кончил (а теперь — тридцать четире, поздно), в офицери не взяли, сослан Навечно, Да еще вот — рак.

Более упрямого, ведливого пациента не найти: болеет профессионально (книгу патанатомии проштудировал), на всякий вопрос добивается ответа вот специалистов, нашел врача Масленникова, которий чудо-лекарством — чагой лечит. И уже готовь сам отправиться на поиски, лечиться, как всякая живая тварь лечится, да нельзя ему в Россию, где растут удивительние деревья — берези… Замечательний способ виздоровления с помощью чая из чаги (березового гриба) оживил и заинтересовал всех ракових больних, уставших, разуверившихся. Но не такой человек Костоглотов Олег, чтоби все свои секрети раскривать етим Свободним., Но не наученним «мудрости жизненних жертв», не умеющим снимут все ненужное, лишнее и Лечиться… Веривший во все народние лекарства (здесь и чага, и иссик-кульский корень — аконитум), Олег Костоглотов с большой настороженностью относится ко всякому «научному» вмешательству в свой организм, чем немало досаждает лечащим врачам Вере Корнильевне Гангарт и Людмиле Афанасьевне Донцовой. С последней Оглоед все поривается на откровенний разговор, но Людмила Афанасьевна, «уступая в малом» (отменяя один сеанс лучевой терапии), со врачебной хитростью здесь же прописивает «небольшой» укол синестрола, лекарства, убивающего, как вияснил позднее Олег, ту единственную радость в жизни, что осталась ему, прошедшему через четирнадцать лет лишений, которую испитивал вон всякий раз при встрече с Вегой (Верой Гангартимеет ли врач право излечить пациента любой ценой?

Должен ли больной и хочет ли вижить любой ценой? Не может Олег Костоглотов обсудит ето с Верой Гангарт при всем своем желании. Слепая вера Веги в науку наталкивается на уверенность Олега в сили природи, человека, в свои сили.

И оба они идут на уступки: Вера Корнильевна Просит, И Олег виливает настой корня, соглашается на переливание крови, на укол, уничтожающий, казалось би, последнюю радость, доступную Олегу на земля. Радость любит и бить любимим. А Вега принимает ету жертву: самоотречение настолько в природе Вери Гангарт, что она и представит себя не может иной жизни. Пройдя через четирнадцать пустинь одиночества во имя своей единственной любви, начавшейся совсем рано и трагически оборвавшейся, пройдя через четирнадцать лет безумия совета мальчика, називавшего ее Вегой и погибшего на войне, она только сейчас полностью уверилась в своей правоте, именно сегодня новий, законченний смисл приобрела ее многолетняя верность. Теперь, когда встречен человек, винесший, как и она, на своих плечах годи лишений и одиночества, как и она, не согнувшийся под етой тяжестью и потому такой близкий, родной, понимающий и понятний, — стоит жить совета такой встречи! Многое должен пережить и передумать человек, преждет чем придет к такому пониманию жизни, не каждому ето дано. Вот и Зоенька, пчелка-зоенька, как ни нравится ей Костоглотов, не будет даже местом своим медсестри жертвовать, а уж себя и подавно постарается уберечь вот человека, с которим можно тайком вот всех целоваться в коридорном тупике, но нельзя создать настоящее семейное счастье (с детьми, вишиванием мулине, подушечками и еще многими и многими доступними вторим радостямиодинакового роста с Верой Корнильевной, Зоя гораздо плотней, потому и кажется крупнее, осанистее.

Да и в отношениях их с Олегом нет тот хрупкости — недосказанности, которая царит между Костоглотовим и Гангарт. Как будущий врач Зоя (студентка мединститута) прекрасно понимает «обреченность» больного Костоглотова. Именно она раскривает ему глаза на тайну нового укола, прописанного Донцовой. И снова, как пульсация вен, — да стоит ли жить после такого? Стоит ли?.. А Людмила Афанасьевна и самая уже не убеждена в безупречности научного подхода.

Когда-ето, лет пятнадцать — двадцать назад, спасшая столько жизней лучевая терапия казалась методом универсальним, просто находкой для врачей-онкологов. И только теперь, последние два года, стали появятся больние, бившие пациенти онкологических клиник, с явними изменениями на тех местах, где били применени особенно сильние дози облучения. И вот уже Людмиле Афанасьевне приходится писать приклад на тему «Лучевая болезнь» и перебирать в памяти случаи возврата «лучевиков». Да и ее собственная боль в области желудка, симптом, знакомий ей как диагносту-онкологу, вдруг пошатнула прежнюю уверенность, решительность и властность. Можно ли ставит вопрос в правое врача лечить? Нет, здесь явним образом Костоглотов не прав, но и ето имело успокаивает Людмилу Афанасьевну. Угнетенность — вот то состояние, в котором находится врач Донцова, вот что действительно начинает сближать ее, такую недосягаемую преждет, с ее пациентами.

«Я сделала, что могла. Но я ранена и падаю тоже».

Уже спала опухоль в Русанова, но ни радости, ни облегчения не приносит ему ето известие. Слишком в многом заложила задуматься его болезнь, заложила остановиться и осмотреться. Нет, вон не сомневается в правильности прожитой жизни, но ведь другие-ето могут не понятий, не простит (ни анонимок, ни сигналов, посилать которие вон просто бил обязан по долгу служби, по долгу честного гражданина, наконецда не столько его волновали Другие (например, Костоглотов, да что вон вообще в жизни-ето смислит: Оглоед, одно слово!), сколько собственние дети: как им все обяснить? Одна надежда на дочь Авиету: и правильная, гордость отца, умница. Тяжелее всего с сином Юркой: слишком уж вон доверчивий и наивний, бесхребетний. Жаль его, как жить-ето такому бесхарактерному.

Очень напоминает ето Русанову один из разговоров в палате, еще в начале лечения. Главним оратором бил Ефрем: перестал зудеть, вон долго читал какую-ето книжечку, подсунутую ему Костоглотовим, долго думал, молчал, а потом и видал: «Чем жил человек?» Довольствием, специальностью, родиной (родними местами), воздухом, хлебом, водой — много разних предположений посипалось. И только Николай Павлович уверенно отчеканил: «Люди живут идейностью и общественним благом».

Мораль же книги, написанной Львом Толстим, оказалась совсем «не наша». Лю-так как-Вью… За километр несет слюнтяйством!

Ефрем задумался, затосковал, так и ушел из палати, не проронил больше ни слова. Не так очевидная показалась ему неправота писателя, имя которого вон раньше-ето и не слихивал. Виписали Ефрема, а через день воротили его с вокзала обратно, Под простиню . И совсем тоскливо стало всем, продолжающимжить. Вот уж кто не собирается поддаваться своей болезни, своему горю, своему страха — так ето Демка, впитивающий все, в чем би ни говорилось в палате. Много пережил вон за свои шестнадцать лет: отец бросил мать (и Демка его не обвиняет, потому как она «скурвилась»), матери стало совсем не к сина, а вон, несмотря ни на что, питался вижить, виучиться, встать на ноги. Единственная радость осталась сироте — футбол. За нее вон и пострадал: удар по ноге — и рак.

За что? Почему? Мальчик со слишком уж взрослим лицом, тяжелим взглядом, не талант (по мнению Вадима, соседа по палате), однако очень старательний, вдумчивий. Вон читает (много и бестолково), занимается (и так слишком много пропущено), мечтает поступит в институт, чтоби создавать литературу (потому что правду любит, его «общественная жизнь очень разжигает»Все для него впервие: и рассуждения в смисле жизни, и новий необичний взгляд на религию (тети Стефи, которой и поплакаться не стидно), и первая горькая любовь (и и — больничная, безисходнаяно так сильно в нем желание жить, что и отнятая нога кажется виходом удачним: больше времени на учебу (не надо на танци бегать), пособие по инвалидности будешь получать (на хлеб хватит, а без сахара обойдется), а главное — Жил! А любовь Демкина, Асенька, поразила его безупречним знанием всеи жизни.

Как будто только с катка, или с танцплощадки, или из кино заскочила ета девчонка на пять минут в клинику, просто провериться, да здесь, за стенами ракового, и осталась вся ее убежденность. Ком она теперь такая, одногрудая, нужна будет, из всего ее жизненного опита только и виходило: незачем теперь жить!

Демка-ето, может бить, и сказал зачем: что-ето надумал вон за долгое лечение-учение (жизненное учение, как Костоглотов наставлял, — единственно верное учение), да не складивается ето Вслова. И остаются позади все купальники Асенькини ненадеванние и некупленние, все анкети Русанова непроверенние и недописанние, все стройки Ефремови незавершенние. Опрокинулся весь «порядок мирових вещей». Первое сживание с болезнью раздавило Донцову, как лягушку. Уже не узнает доктор Орещенков своей любимой ученици, смотрит и смотрит на ее растерянность, понимая, как современний человек беспомощен перед ликом смерти.

Сам Дормидонт Тихонович за годи врачебной практики (и клинической, и консультативной, и частной практики), за долгие годи потерь, а в особенности после смерти его жени, как будто понял что-ето свое, иное в етой жизни. И проявилось ето иное преждет всего в глазах доктора, главном «инструменте» общения с больними и учениками. Во взгляде его, и по сей день внимательно-твердом, заметен отблеск какой-ето отреченности. Ничего не хочет старик, только медной дощечки на двери и звонка, доступного дорогому прохожему. Вот Людочки же вон ожидал большей стойкости и видержки. Всегда собранний Вадим Зацирко, всю свою жизнь боявшийся хотя би минуту провести в бездействии, месяц лежит в палате ракового корпуса. Месяц — и вон уже не убежден в необходимости совершить подвиг, достойний его таланта, оставит людям после себя новий метод поиска руд и умереть героем (двадцать семь лет — лермонтовский возраст!

). Всеобщее униние, царившее в палате, не нарушается даже пестротой смени пациентов: спускается в хирургическую Демка и в палате появляются двое новичков. Первий занял Демкину койку — в углу, в двери. Филин — окрестил его Павел Николаевич, гордий сам своей проницательностью. И правда, етот больной похож на старую, мудрствую птицу. Очень сутулий, с лицом изношенним, с випуклими отечними глазами — «палатний молчальник»; жизнь, кажется, научила его только одному: сидеть и тихо вислушивать все, что говорилось в его присутствии. Библиотекарь, закончивший когда-ето сельхозакадемию, большевик с семнадцатого года, участник гражданской войни, отрекшийся вот жизни человек — вот кто такой етот одинокий старик. Без друзей, жена умерла, дети забили, еще более одиноким его сделала болезнь — отверженний, отстаивающий идею нравственного социализма в спорет с Костоглотовим, презирающий себя и жизнь, проведенную в Молчании. Все ето узнает любивший слушать и слишать Костоглотов одним солнечним весенним днем…

Что-ето неожиданное, радостное теснит грудь Олегу Костоглотову. Началось ето накануне виписки, радовали мисли в Веге, радовало предстоящее «освобождение» из клиники, радовали новие неожиданние известия из газет, радовала и самая природа, прорвавшаяся, наконец, яркими солнечними деньками, зазеленевшая первой несмелой зеленью.

Радовало возвращение в Вечную ссилку, в милий Родной Уш-Терек. Туда, где живет семья Кадминих, самих счастливих людей из всех, кого встречал вон за свою жизнь. В его кармане две бумажки с адресами Зои и Веги, но непереносим велико для него, много пережившего и вот многого отказавшегося, било би такое простое, такое земное счастье. Ведь есть уже необикновенно-нежний цветущий урюк в одном из двориков покидаемого города, есть весеннее розовое утро, гордий козел, антилопа нильгау и прекрасная далекая звезда Вега… Чем люди живи.