Собачье сердце. Краткое содержание — Часть 2

И тут откуда-то сверху и сбоку, смягченное потолками и коврами, донеслось хоровое пение. Зина сообщает, что это началось общее собрание. «Ну, теперь, стало быть, пошло, пропал Калабуховский дом, — горестно воскликнул Филипп Филиппович. — Придется уезжать… Все будет как по маслу. Вначале каждый вечер пение, затем в сортирах замерзнут трубы, потом лопнет котел в паровом отоплении и так далее». Борменталь возражает — уж слишком сильно убивается профессор. Они теперь резко изменились. Но профессор знает, что говорит. Он делает выводы из фактов. Вот один такой факт: с 1903 и до 1917 года не было ни одного случая, чтобы из парадного при общей незапертой двери пропала хотя бы одна пара калош. В марте 17-го в один прекрасный день пропали все калоши. Что уж говорить о паровом отоплении. Но почему, когда началась вся эта история, все стали ходить в грязных калошах и валенках по мраморной лестнице? Почему убрали ковер с парадной лестницы? Разве так сказано у Карла Маркса? Борменталь возражает, что у пролетариата и калош-то нет. Как же нет, а те, которые исчезли весной 1917 года? «Это сделали вот эти самые певуны. Да-с! Но хоть бы они их снимали на лестнице! (Филипп Филиппович начал багроветь.) На какого черта убрали цветы с площадок? Почему электричество, которое, дай Бог памяти, тухло в течение двадцати лет два раза, в теперешнее время аккуратно гаснет раз в месяц?» По убеждению Борменталя, причина в разрухе. «Нет, — совершенно уверенно возражает Филипп Филиппович, — нет… Это мираж, дым, фикция, — Филипп Филиппович широко растопырил короткие пальцы… — Что такое эта ваша разруха? Да ее вовсе не существует. Что вы подразумеваете под этим словом? Это вот что: если я, вместо того чтобы оперировать каждый вечер, начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха. Если я, входя в уборную, начну, извините за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной начнется разруха. Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах… Значит, когда эти баритоны кричат: «Бей разруху!»… это означает, что каждый из них должен лупить себя по затылку. И вот когда он… займется чисткой сараев — прямым своим делом — разруха исчезнет сама собой… Я вам скажу, доктор, что ничто не изменится к лучшему в нашем доме, да и во всяком другом доме, до тех пор, пока не усмирят этих певцов!.. И никакой этой контрреволюции в моих словах нет. В них здравый смысл и жизненная опытность». Профессор собирается ехать в оперу. «Отлично, — говорит Борменталь, — а мы пока этого уличного неврастеника понаблюдаем. Путь бок у него заживет». Пес благодарен — о нем заботятся. А вдруг все это сон, и он проснется в подворотне? Но ничего подобного не происходит. Совершенно ясно: пес вытащил самый главный собачий билет. «Я — красавец, — размышляет он, глядя в трюмо в гостиной на лохматого кофейного пса с довольной мордой. — Очень возможно, что бабушка моя согрешила с водолазом…»

В течение недели пес сожрал столько же, сколько в полтора последних голодных месяца на улице, не говоря уж о качестве. Филиппа Филипповича он считал божеством. Псу надели на шею широкий блестящий ошейник, и Зина повела его гулять на цепи по Обухову переулку. Дворняги смотрели на него с бешеной завистью.

Но настал день, когда Шарика еще с утра кольнуло дурное предчувствие. По телефону выяснилось, что кто-то там умер, и потому что-то произойдет. Шарика закрыли в ванной. Оттуда Зина повела его в смотровую. Он сопротивлялся. Глаза у всех были настороженные, фальшивые. Борменталь, не сводя с пса настороженных дрянных глаз, высунул из-за спины правую руку и быстро ткнул псу в нос ком влажной ваты. «Злодей… — мелькнуло в голове у пса. — За что?» Это была последняя мысль.

Далее следуют записи из дневника доктора Борменталя.

23 декабря. …Произведена первая в Европе операция по проф. Преображенскому, под хлороформенным наркозом удалены яичники Шарика и вместо них пересажены мужские яичники с придатками и семенными канатиками, взятые от скончавшегося за 4 часа 4 минуты до операции мужчины 28 лет… Непосредственно вслед за сим удален после трепанации черепной крышки придаток мозга — гипофиз и заменен человеческим от вышеуказанного мужчины.

29 декабря. Внезапно обнаружено выпадение шерсти на лбу и на боках туловища. Лай по окраске отдаленно напоминает стон.

1 января. Отчетливо лает «Абыр»; в 3 часа дня засмеялся… Профессор расшифровал слово «Абыр-валг», оно означает «Главрыба»…

2 января. Встал с постели и уверенно держался полчаса на задних лапах. В моем и Зины присутствии пес (если псом, конечно, можно назвать) обругал проф. Преображенского по матери.

6 января. Сегодня после того, как’ у него отвалился хвост, произнес отчетливо слово «пивная». Я теряюсь.

* * *

Профессор вынужден прекратить прием, потому что из смотровой с раннего утра слышится вульгарная ругань и слова «еще парочку». Существо произносит все бранные слова, какие только существуют в русском языке. По городу пошли слухи. Под окнами собирается толпа. Газеты пишут самые немыслимые вещи.

8 января. Поздним вечером поставили диагноз, перемена гипофиза дает не омоложение, а полное очеловечение.

Существо стойко держится на ногах и производит впечатление маленького и плохо сложенного мужчины. Ругается беспрерывно. Если приказывают прекратить, не слушается.

9 января. Расширение лексики. Выражения типа «Подлец», «Слезай с подножки», «Я тебе покажу»…

10 января. Повторное систематическое обучение посещения уборной. Прислуга совершенно подавлена.

11 января. Совершенно примирился со штанами. Произнес длинную веселую фраз: «Дай папиросочку — у тебя брюки в полосочку».

Событие: оказывается, он понимает. Когда профессор приказал ему: «Не бросай объедки на пол», — неожиданно ответил: «Отлезь, гнида».

Поддерживает разговор. Скальпель хирурга создал новую человеческую единицу. Проф. Преображенский — творец. (Клякса.)

* * *

Что творится в Москве — уму непостижимо. Говорят, что большевики навлекли светопреставление. Домком злорадствует. Профессор сидит над историей человека, от которого мы взяли гипофиз.

(В тетрадях вкладной лист.)

Клим Григорьевич Чугункин, двадцать пять лет, холост. Беспартийный, сочувствующий. Судился три раза и оправдан: в первый раз благодаря недостатку улик, второй раз происхождение спасло, в третий раз — условно каторга на пятнадцать лет. Кражи. Профессия — игра на балалайке по трактирам.

Маленького роста, плохо сложен. Печень расширена (алкоголь). Причина смерти — удар ножом в сердце в пивной.

* * *

Борменталь пока что не понимает: разве не все равно, чей был гипофиз? Профессор это уже понял.

Зимний вечер. Конец января… На притолоке у двери в приемную — белый лист бумаги, на коем рукою Филиппа Филипповича написано: «Семечки есть в квартире запрещаю. Ф. Преображенский». И синим карандашом крупными буквами рукою Борменталя: «Игра на музыкальных инструментах от пяти часов дня до семи часов утра воспрещается». Рукою Зины сообщается, что он ушел вроде бы со Швондером.

За стеной непрерывно тренькает балалайка, смешиваясь в голове Филиппа Филипповича со словами газеты, которую он читает, склонившись над столом, о том, что у Преображенского незаконнорожденный сын.

Профессор просит Зину позвать этого самого «сына». «У портьеры, прислонившись к притолоке, стоял, заложив ногу за ногу, человек маленького роста и несимпатичной наружности. Волосы у него на голове росли жесткие, как бы кустами на выкорчеванном поле, а лицо покрывал небритый пух. Лоб поражал своей малой вышиной. Почти непосредственно над черными кисточками раскиданных бровей начиналась густая головная щетка.

Пиджак, прорванный под левой мышкой, был усеян соломой, полосатые брючки на правой коленке продраны, а на левой выпачканы лиловой краской. На шее у человека был повязан ядовито-небесного цвета галстук с фальшивой рубиновой булавкой… Бросались в глаза лаковые штиблеты с белыми гетрами». Профессора этот человек называет «папашей», не обращая внимания на его гнев. Все замечания профессора кажутся ему дурацкими и притеснительными. «А если б я у вас помер под ножом? Вы что на это возразите, товарищ?» «Я вам не товарищ!» — кричит профессор Преображенский. «Уж конечно, как же… — иронически отвечает человек, — мы понимаем-с. Какие уж мы вам товарищи! Где уж! Мы в университетах не обучались… Только теперь пора бы это оставить. В настоящее время каждый имеет свое право…» Он ловит носом блоху и казнит ее. У него есть дело — нужен документ, потому что без документа человеку воспрещается существовать. Опять же, домком… Требует прописки. А он, между ирочим, защищает интересы трудового элемента. «Филипп Филиппович выкатил глаза: «Почему же вы — труженик?»« И все-таки его надо прописать. Имя он себе выберет, пропечатает в газете, и шабаш. Он будет называться так: Полиграф Полиграфович, а фамилия пусть будет наследственная — Шариков.