Сочинения Державина — Часть 5

Шумит, и как звезда блистает,

И искры в след свой рассыпает.

Этот дух — тень Потемкина; но что же это за прозаическое описание, ничего не выражающее! И неужели дух Потемкина непременно должен обгонять ветер, обозревать царства вдруг, шуметь, блистать, подобно звезде, и сыпать искрами по своему следу? Риторика!

Чей труп, как на распутьи мгла,

Лежит на темном лоне ночи?

Простое рубище чресла,

Две лепты покрывают очи,

Прижаты к хладной груди персты,

Уста безмолствуют отверсты!

Чей одр — земля; кровь — воздух синь;

Чертоги — вкруг пустынны виды?

Не ты ли, счастья, славы сын,

Великолепный князь Тавриды?

Не ты ли с высоты честей

Незапно пал среди степей?

Не ты ль наперсником близ трона

У северной Минервы был;

Во храме муз, друг Аполлона,

На поле Марса вождем слыл;

Решитель дум в войне и мире,

Могущ — хотя и не в порфире?

Не ты ль, который взвесить смел

Мощь Росса, дух Екатерины,

И, опершись на них, хотел

Вознесть свой гром на те стремнины,

На коих древний Рим стоял

И всей вселенной колебал?

Не ты ль, который орды сильны

Соседей хищных истребил,

Пространны области пустынны

Во грады, в нивы обратил,

Покрыл Понт Черный кораблями,

Потряс среду земли громами?

Не ты ль, который знал избрать

Достойный подвиг росской силе,

Стихии самыя попрать

В Очакове и в Измаиле,

И твердой дерзостью такой

Быть дивом храбрости самой?

Се ты, отважнейший из смертных,

Парящий замыслами ум!

Не шел ты средь путей известных,

Но проложил их сам, — и шум

Оставил по себе в потомки;

Се ты, о чудный вождь Потемкин!

Се ты, которому врата

Торжественные созидали;

Искусство, разум, красота —

Недавно лавр и мирт сплетали;

Забавы, роскошь вкруг цвели

И счастье с славой следом шли!..

Вот эта поэзия, не риторика! Правда, и в этих стихах не без недостатков; но они извиняются духом времени. Во время Державина нельзя было сказать: "достойный подвиг русской силы": это было бы низко и несогласно с парением оды; непременно нужно было сказать: "достойный подвиг росской силы": слова "росский" и "росс" казались тогда не только необыкновенно звучными, но и отменно умными… Выражения: наперсник у северной Минервы, друг Аполлона во храме муз, вождь на поле Марса, для нас слишком прозаичны, но, по понятиям того времени, в них-то и заключалась вся сущность поэзии. За этими прекрасными поэтическими строками опять следует риторика, и притом довольно нескладная:

Се ты, небесного плод дара

Кому едва я посвятил;

В созвучность громкого Пиндара

Мою настроить лиру мнил;

Воспеть победу Измаила. 236

Воспел… Но смерть тебя скосила!

Увы! и хоров сладких звук

Моих в стенанье превратился;

Свалилась лира с слабых рук,

И я там в слезы погрузился,

Где бездна разноцветных звезд

Чертог являли райских мест.

За этою риторикою опять следует поэзия:

Увы! и громы онемели,

Ревущие тебя вокруг;

Полки твои осиротели,

Наполнили рыданьем слух;

И все, что близ тебя блистало,

Уныло и печально стало.

Потух лавровый твой венок,

Гранена булава упала,

Меч в полножны войти чуть мог, —

Екатерина возрыдала!

Полсвета потряслось за ней

Незапной смертию твоей!

Теперь опять голая риторика:

Оливы свежи и зелены

Принес и бросил Мир из рук.

Родства и дружбы вопли, стоны.

И муз ахейских жалкий звук

Вокруг Перикла раздается:

Марон по Меценате рвется.

Который почестей в лучах,

Как некий царь, как бы на троне.

На сребророзовых конях,

На златозарном фаэтоне,

Во сонме всадников блистал

И в смертный, черный одр упал!

За риторикою опять следуют проблески поэзии:

Где слава? где великолепье?

Где ты, о сильный человек?

Мафусаила долголетье

Лишь было б сон, лишь тень наш век,

Вся наша жизнь не что иное,

Как лишь мечтание пустое.

Иль нет! тяжелый некий шар,

На нежном волоске висящий,

В который бурь, громов удар

И молнии небес ярящи

Отвсюду беспрестанно бьют,

И, ах! зефиры легки рвут.

А вот и чистая поэзия:

Единый час, одно мгновенье

Удобны царства поразить,

Одно стихиев дуновенье

Гигантов в прах преобразить;

Их ищут места — и не знают;

В пыли героев попирают!

Героев? Нет! но их дела

Из мрака и веков блистают;

Нетленна память, похвала

И из развалин вылетают;

Как холмы, гробы их цветут;

Напишется Потемкин труд.

Теперь опять риторика:

Театр его был край Эвксина,

Сердца обязанные — храм;

Рука с венком — Екатерина;

Гремяща слава — фимиам;

Жизнь — жертвенник торжеств и крови,

Гробница — ужаса, любови.

Следующие за тем пять строф, изображающие страх турков при мысли об Измаиле и радость "Россиян" при взгляде на русский флот в Черном море, — преисполнены риторики и в мысли и в исполнении. Остальные девять строф исполнены поэзии, особливо эти две:

Поутру солнечным лучом

Как монумент златой зажжется,

Лежат объяты серны сном,

И пар вокруг холмов виется,

Пришедши, старец надпись зрит:

"Здесь труп Потемкина сокрыт!"

Алцибиадов прах! И смеет

Червь ползать вкруг его главы?

Взять шлем ахиллов не робеет,

Нашедши в поле, Фирс? Увы!

И плоть и труд коль истлевает;

Что ж нашу славу составляет?..

Мы разобрали одно из лучших стихотворений Державина, и это дает нам право не делать дальнейших разборов такого рода, ибо они загромоздили бы статью выписками. Итак, повторяем, что невыдержанность в целом и частностях, преобладание дидактики, сбивающейся на резонерство, отсутствие художественности в отделке, смесь риторики с поэзиею, проблески гениальности с непостижимыми странностями — бот характер всех произведений Державина.

Какая же, спросят нас, причина этого: та ли, что Державин не поэт; та ли, что его талант был незначителен, или что у него вовсе не было таланта?

Ни то, ни другое, ни третье… Ответ на этот вопрос уже сделан нами в начале статьи: что было там высказано нами в общих чертах, как теория, то приложим мы теперь к вопросу о поэзии Державина, как к факту.

Державин был человек, одаренный великими творческими силами, — и он сделал все, что можно было ему сделать в то время. Не его вина, что он явился в то, а не в наше время; не его вина, что поэзия не падает готовая прямо с неба, а вырастает на земле, переходя через все степени развития, как все растущее.

Поэзия в каждой стране имеет свою историю, итак, не удивительно, что и в России она также имела свою историю. Отец русской поэзии, патриарх русских поэтов, был не столько поэт, сколько ученый: мы говорим о Ломоносове. Поэзия русская не была туземным цветом, свободно и самобытно развившимся из почвы национального духа; но, подобно нашей европейской цивилизации и нашему европейскому просвещению, она была прививным, или — еще вернее сказать — пересаженным растением.237 И вот здесь-то заключается живая связь Петра Великого с Ломоносовым, как причины с следствием; наши критики обыкновенно упускают из виду это обстоятельство: они обвиняют русскую литературу в подражательности, в отсутствии оригинальности и в то же время признают Пушкина, Грибоедова и других новейших писателей оригинальными поэтами, не понимая того, что если б наша поэзия до Пушкина не была подражательною, то и поэзия от Пушкина не могла бы быть оригинальною и народною… Да, подражательность первых наших поэтов искупила собою оригинальность последующих. И это обстоятельство дает особенный характер нашей поэзии и ее историческому развитию. История нашей поэзии до Пушкина вся заключается в усилии из риторики сделаться поэзиею, из книжной и школьной стать естественною, из подражательной — оригинальною. Ломоносов сообщил русской поэзии характер чисто риторический, чисто школьный и книжный, — и велико дело его, свят его подвиг! Нам нужна была поэзия, во что бы то ни стало, — и Ломоносов дал нам именно такую поэзию, кроме которой ни ему, ни другому кому, хотя и великому гению, дать было невозможно. О Ломоносове вообще утвердилось мнение, что он был ученый и нисколько не поэт; этого мнения нельзя опровергнуть, но едва ли можно и доказать его справедливость. Положим, что Ломоносов был столь же поэтическая натура, как и сам Пушкин; но вот вопрос: как и в чем бы высказалась его поэтическая натура? Откуда бы почерпнул он сознательную идею о существовании поэзии и о своем поэтическом призвании? — Из общества? Но тогдашнее общество не имело никакого понятия о поэзии, еще менее чувствовало потребность в ней, — и если оно смотрело на стихи Ломоносова не как на пустое балагурство, а на него самого не как на шута, — причиною этому был не талант Ломоносова, а покровительство Шувалова, внимание императрицы… Следовательно, для сознательной идеи поэзии Ломоносову был один путь — книга, учение, наука, знакомство с Европою. Так оно и было. Теперь спрашивается: мог ли Ломоносов не подчиниться влиянию своих немецких учителей, и образцы тогдашней немецкой поэзии могли ли дать поэтической деятельности Ломоносова другое направление, нежели то, которое действительно ей дали? Скажут: истинный гений не покоряется чуждому влиянию и руководствуется только собственным творческим духом… Да, это правда, не покоряется, — но только тогда, когда уже выработаны и готовы материалы, из которых гений может творить; иначе в историческом процессе не бывает. И вот почему иногда пришествие одного гения приготовляется столькими другими, из которых иные, может быть, потому только кажутся меньше его, что явились прежде его, что история осудила их на низшие предварительные работы. Петр Великий, в одно и то же время работавший и умом и топором, представляет собою, в этом отношении, дивное исключение из общего правила. Итак, что же оставалось делать Ломоносову? Прежде всего ему надо было подумать о теории, тогда как в поэзии других народов практика родила теорию, факт возбудил потребность сознания.